Рассказы

Автор: Каплан Даниил

Момент у моря

Просмотров: 960

Вы 961-й посетитель этой странички
Страничка была создана (обновлена): 2011-04-17 20:58:16



Момент у моря



Автор: Каплан Даниил



Утро неожиданно вторглось на заповедную территорию Киселя, красно-матового оттенка, растёкшегося по бело-голубому деревянному ложу, давно облупившемуся под острыми лучами черноморского бражного солнца и солеными брызгами хмельных черноморских волн.

Нехотя, бескрайние кисельные берега оформились силуэтом пожилого коренастого человечка. Его брюхо, закаленное докрасна, являло собой отражение горизонта, а раскаленная добела, спина надежно прикрывала тылы наступающей тени, которой, позднее, предстояло отступать под основание этого могучего торса, в момент, когда от назойливых глаз за горизонт побежит кокетливое солнце, не в силах унять огонь, рвущийся из своего небесного тела.

Песочная кожа старичка все-еще была невосприимчива к ультрафиолету, но время все-таки брало свое с той же невозмутимостью, с какой юная модница вырывает из шифоньера бабули устаревший кусочек шелка и бросает его на ветер перемен, вместе с серо-буро-бело-голубыми бумажками, словно сорная зелень, растущими из грубого глинозема бескрайних городских полей. Его, некогда голубые глаза, а ныне две белесые гальки, обожженные солнцем и обкатанные водой, еще не утратили былую хватку, не успели затупиться от стремительной перемены слагаемых витиеватой сюжетной линии его степенной жизни.

И теперь, эти два спутника одной огромной планеты плыли уже по чужой орбите, с детской беспечностью играя в салки-гляделки с соседями по вальяжному отдыху. Старичок наблюдал за ними с тем же трепетом, с каким все та же юная модница любуется прелестными цветами, произрастающими из мягкой плодородной почвы цветочных горшков Парижа и Милана, в Домах Кутюр. Старичку же, хорошо знакомому лишь с Домами культуры и быта, были равно по боку и Дома и Тома Кутюр с их изобразительным искусством. Он, как и многие его сверстники, сейчас, и как многие раньше, видел в окружающем его потоке людей и событий лишь одну картину: «Римляне времен упадка».

«Как мало я видел» - подумал старичок, словно тяжелогруженный танкер, стоящий в порту в ожидании отплытия по заданному курсу. Еще вчера его гнала вперед ненависть к огромным Круизным лайнерам. Еще позавчера им владел страх перед многотонными Эскадренными миноносцами. А сегодня его сковала зависть к маленьким легкомысленным яхтам, которые резво бегали по волнам, свободно выбирали свой мирской маршрут, кувыркались в пучине страстей, подставляли паруса первому встречному ветру и не думали растворяться где-то там, за горизонтом.

Появление по левому борту совсем юной, сверхновой звездочки, полной жизненных соков, не знакомой с перипетиями млечного пути и сгоранием в атмосфере Земли, заставило Ерофея Моисеевича Катца (да-да, оказывается и у Киселя бывает имя) забыть на секунду о собственном существовании. И раскрыть рот, подобно кашалоту, намеревающемуся заглотить ничего неподозревающую рыбку, а может и не одну, а целую стайку.

Материнское чутье женщины, вокруг которой вращалось это юное инопланетное создание, сработало, и она потащила девочку в сторону. Ерофей Моисеевич быстро потянулся и делано зевнул, тем самым усиливая материнский инстинкт в человеке, в котором прочие инстинкты, казалось, давно умерли. Поняв это, Ерофей Моисеевич искренне улыбнулся, окончательно завладев вниманием главного тела Вселенной, и на мгновение все прочее утратило для него всякий смысл.

Мамаша ближе притянула свой запретный плод и, выступив вперед упреждающе холодно представилась, - «Акулина Матвеевна».

Ерофей Моисеевич не услышал, да он и не мог и не хотел ее услышать. Он, историк-архивист по образованию и машиностроитель по воле советов, жалел, что стал походить на отечественный автопром – то стартер не заводит, то мотор не тянет. Ему взгрустнулось, что загнивает на ниве бездорожья его былая гордость, цена которой ныне одна копейка и та в иностранной валюте. Но вспомнив о ниве-шевроле, внебрачном дитя папаши Вашингтона и матушки Москвы, Ерофей Моисеевич пришел в гармонию с окружающей, вполне его отражающей, действительностью и рассмеялся во все свое тюленье горло.

Акулина Матвеевна, приняв это за признак нереализованного интеллектуального потенциала, поняла, что этот давно дрейфующий айсберг представляет опасность лишь кораблям, идущим полным ходом, сбавила обороты и, совершая обходной маневр шепнула девочке: «Надюша идем, идем родная…»

Но ушастая Надежда никак не хотела покидать старичка, который и не предполагал, что является самым забавным, большим и энергичным плюшевым мишкой из всех, что девочке довелось повидать, а повидала она много.

«Не беспокой дедушку, милая» - проявила заботу о ближнем, Акулина Матвеевна, - «у дедушки не все дома…».

Дома у дедушки действительно были не все. Накануне он проводил в Аэропорт единственного внука, как ранее туда же и далее провожал прочих родственников. И теперь, он покорно наблюдал, как Надежда, удаляясь, машет ему ручкой не в печальном прощании, но в радостном приветствии. В котором чувствовалась та бескомпромиссная уверенность, с которой ребенок ждет подарка на свой День Рождения или же Новый Год, ни оставляя не единого шанса праздничному сюрпризу уклониться от водружения на положенное ему место.

Ерофей Моисеевич почувствовал, как увлажняется его лицо, наливаются румянцем щеки, и веки отбивают капли дождя. Как чьи-то теплые хорошо знакомые белые ручки вырывают его из холодного мрака воспоминаний и закручивают в Прокофьевском вальсе. Вот он плывет в сплошном потоке, летит волною брызг и каплей бьется оземь, вот барабанит дождь, в раскатах грома бьется сердце, он жадно ловит каждый удар, ломающий привычный ритм, взрывная волна бурлит, клокочет, разливается в груди, разрывает внутренности, рвется на поверхность.

Вскинув мокрое лицо к небу, он жадно глотает влажный воздух и ручейки дождя, сбегая по ресницам, впадают в серебряные реки, струящие по извилистым руслам, изрезавшим все лицо Ерофея Моисеевича. И он вновь, как в далекой юности, почувствовал себя мужчиной. Именно в дождливую сырость серых буден проснулось в нем это юношеское дерзкое ощущение вечного, ничему не подвластного, абсолютного сохранения материи.

И в глазах его заиграли, преломляющие текучее время, кристаллики фрагментарного детства. Сквозь них Ерофей Моисеевич целых две секунды или, как ему показалось, всего два столетия наблюдал, как окутанный очередным сном, крепко спит в родных пенатах мирный атом. Ничуть не заботясь о днях прошлых или днях будущих, все дальше углубляясь в текущий, светлый, световой, свой собственный день. Достойный будущего и стоящий прошлого не больше и не меньше чем того заслуживает человек, находящийся с ним в эластичной и оттого неразрывной связке, в начале и конце которой всегда крепкий и здоровый сон.

Окинув трезвым взглядом чистое небо, впустив в легкие соленую свежесть прибоя и стойкий запах сероводорода, Ерофей Моисеевич, ясным умом своим ощутил мрачную безоблачность своего существования.

Наспех отогнав от себя хмурую рассудительность, Ерофей Моисеевич вернулся к легкомысленному созерцанию происходящего. Он с наслаждением предстал перед стойким к перепадам времени Херсонесом. Почувствовал, разливающееся по его сухой ладони, тепло и с радостью увидел своего Тиберия, которого всегда кликал братцем и никогда внуком, сынком и прочим, как ему всегда казалось, незначительным пустяком. Тиберий же предпочитал обращаться к деду, как и положено, – Деда и никак иначе.

Ерофей Моисеевич вспомнил, как однажды Тиберий интересовался происхождением столь не по времени заурядных имен. Тогда он, как мог, объяснил внуку, что бабуля его, то есть его жена, в общем Сара, бабуля внука, жена деда, неважно… о которой Ерофею Моисеевичу напоминала одна из могучих гор Нового Света, решила назвать его, Ерофея, русским именем, чтобы меньше привлекать к себе внимание, когда высунувшись по пояс из окна кухни кликала его, вырывая из мужской компании, на ужин и ночную побывку. Кричать на весь двор «Мордехай» ей не улыбалось. А он спорить не рискнул, боясь остаться Ваней на всю оставшуюся жизнь, оттого и говорить не стал, что перепутала она малость, Ерофея, видно с Еремеем что ли.

А я отчего Тиберием стал? – проявлял любопытство внук.

А тебя, братец, мамка с бабкой так назвали, выделялся чтобы, на общем фоне.

Недоумение на лице внука, до сих пор смешило Ерофея Моисеевича. Резкими перепадами женского настроения внук начал интересоваться достаточно рано и просвещать его довелось именно Ерофею Моисеевичу, что, наконец, наделило его жизнь долгожданным особым смыслом и светлым будущим.

Он никогда бы не подумал, что самый простой, на первый взгляд, вопрос сможет выбить его из привычной колеи. В чем отличие Греции, рождавшей Ерофеев, от Рима, рождавшего Тибериев? И Ерофей Моисеевич, словно не оставляющая нас, юная модница, стоял перед строгим экзаменатором, не зная как скрыть свою девственную просвещенность.

Ну братец… Несколько раз уверенно подступался к ответу на вопрос Ерофей Моисеевич. И сразу погружался в глубокие размышления. Объяснить братцу отличие коммунизма от капитализма, секса от онанизма, общего от частного он мог буквально в двух словах, но разницу между какими-то там мифическими Грецией и Римом, тем, что нельзя взять своей рабоче-крестьянской пятерней и выдать нечто тождественное эффективному применению серпа и молота, он, историк-архивист по образованию… Да что там, герой социалистического труда и машиностроитель никак не мог, вернее мог... буквально в двух словах. Проблема только в том, что именно в этих двух, уже использованных. И он в разное время, с разных сторон приходил к одному и тому же выводу, что Греция, если подумать, не есть Рим, а Рим, если присмотреться, не есть Греция.

И сейчас, стоя в гордом одиночестве, на берегу любимого им гостеприимного моря, в котором он всегда находил интересного собеседника, Ерофей Моисеевич уже не питал иллюзий ни о чем, кроме этого волшебного города, основанного греками и, позже, зависимого от римлян. Теперь Ерофей Моисеевич мог с легкостью объяснить, даже отличие марксизма от ленинизма, и не двумя, а одним словом, более емким, чем все, известные ему научные термины.

Так и стоял, Ерофей Моисеевич, около моря, о котором он помнил всю жизнь, а увидел только сейчас. Стоял и думал, как объяснить братцу глубинный смысл жизни и легкомысленную поверхностность смерти. Только геологи могут мечтать о космосе, окопавшись в земле. А нам, историкам и маш… и архивистам, не усидеть по норам, не уйти в горы, не разбрестись по лесам. Мы обречены, метаться по равнине жизни и врать, что бежим по кругу. Еще всего два столетия, а может неполных два миллиона лет, стоял Ерофей Моисеевич перед этим, всегда откровенным, зеркалом души и как, собой Нарцис, любовался своей жизнью… И еще чуточку помедлив, наклонился к воде, в которой сияло тысячи сгорающих звезд и тысячи рождалось, но их сияние Ерофей Моисеевич, уже не желал дожидаться в течении еще одного миллиона лет, на пробирающем до костей, ветру. Он машинально подхватил в ладони свое отражение и представил себя на балу, кружащимся в прокофьевском вальсе с юной девочкой Сарой среди тысячи пар… Пусть братец ищет жизнь за океаном, усмехнулся Ерофей Моисеевич, - а по мне, Океан и есть настоящая жизнь. А за неимением большего, довольствуешься малым…

Ночное купание, так и заболеть не долго, - брюзгливо проворчал Ерофей Моисеевич и озорная улыбка оскалила его белеющие, в лунном свете, зубы.

  • Кто сказал – купаться?



Об авторе:


Каплан Даниил
Логин: Kaplan

Последнее посещение сайта: 17.4.2011 в 21 час.
Публикации на сайте (26)

Последняя прочитанная публикация: ГОСТИ (автор: axytik)

Послать сообщение







Оставьте свой отзыв (0)
 



Текст данной публикации размещен пользователем admin: Чистов Дмитрий Владимирович

Для навигации по текстам, относящимся к данной теме используйте оглавление, представленное в левом поле.

Обсудить текст публикации "Момент у моря" можно " на форуме данной публикации. В данный момент отзывов - 0.

Для обсуждения темы "Рассказы" можно " на форуме этой темы. В данный момент отзывов - 0.