Рассказы

Автор: Каплан Даниил

"Tabula Rasa"

Просмотров: 1008

Вы 1009-й посетитель этой странички
Страничка была создана (обновлена): 2011-11-25 03:05:13



"Tabula Rasa"



Автор: Каплан Даниил



"Та Белая Роса…"

Или

"ТА Белая Раса!!!"

Или

"Та Бунный Разум."

Или

"Tabula Rasa"

После 32-х часового полудрема в подвешенном состоянии – мягкая посадка наудачу в первое стоящее такси. Только на расстоянии полуметра от земли мерная тряска пробуждает ощущение координатных перемен.

Видишь - всего на всего 12 часов земного и 20 – небесного существования способны перевернуть с ног на голову основы самой сути самоуверенного мира – воззрения, понимания и ощущения 23-х летней выдержки.

Навстречу, шагая с левой, спешат по правой пешеходы. Зима в разгаре, раз льют холодные июльские. Ветра и воды демисезонного Океана гонят седую волну к солнцу, к лету, к декабрю. Оставаясь на месте водителя, Вы летите с разрешенной скоростью по противоположной полосе, уступив руль соседу. И родные пенаты смеются Вам в лицо, сквозь ядро планеты видя, как Вы, совершив таки кругосветное путешествие, финишируете на без пятнадцати двенадцать, не доехав лишь четверти пути до стартовых позиций.

«Стало быть – стоило…» - Только этой мысли есть место в сонном сознании, скупо жующем минимальный размер оплаты труда, отражающийся голубой строкой в радужных, как и ваши, глазах индийского, чайного, далекого и родного брата, ловко жонглирующего ключевыми фразами всех языков и народов мира.

Лишь цифры и краски, да место рождения и расстояние согласно сейчас обрабатывать Ваше сознание, раскаченное бесконечным течением чужеродной речи. Одни эти вопросы оно готово примечать, пропесочивать и пропечатывать заранее заготовленный на них ответ в мутном тумане первого международного разговора. Позже придет понимание артистичного кидалова, с которым этот таксоматорный Индуист бабуинного происхождения нарывался на международный скандал и, взглянув на него и вокруг и выше, мы платим ему, этому первому, может быть лучшему экскурсоводу монетой того же достоинства за его нелегкий и ответственный труд вдохновенного перевозчика, переводчика и рассказчика.

Задний ход, прощальный пирует и с минуту в еще сонной дымке можно видеть, как улетает на восход одинокий легко синхронизирующийся светлячок и подмигивает Вам пульсирующим сиянием. Минута из стекла. Она так хрупка, что небрежное обращение и нет её: обронили, разбили, распылили и поранились сами... А светлячок последний раз моргнул на горизонте и растворился в световых лучах, не накаленной до бела… но умиротворенной до красна, чистой, почти 100% энергии. Она для нас, не для него – ему порхать, для нас… Для нас.

Взглянули впереди, взглянули выше, а что вокруг? Вглядимся - Домики, похожие на наших, на оловянных, на марше… Не всех конечно, пожалуй только на одного, того… с бумажной душой. Все здесь уменьшительно-ласкательное. Многозначительно только один на один, уединенно и единственно… Нам там так не к чЕму, да и нЕ к чему.

А здесь все ровно, не прямолинейно как там, не монотонно. А ровно в то время, в то место и в то качество, которое дОлжно и не как иначе. Это там, как ночью во хмелю, привычно петлять, погонять и загоняться. Это там неотступно следует за тяжёлой поступью, вращательная, неравнозначная необходимость наступать, переступать и поступаться, а здесь все смотрит на себя с изнанки - отступать, уступать, не оступаться есть решительно одно поступательное действие и на нем, как на трех осях строится система координат здешней жизни.

Идешь и успеваешь. Слышишь и шепот, и шорох и тишину. Видишь и красный фасад, и зеленый сад, и белый… запахи та какие! Здесь все есть и весенние воды, и осенние берега, и воздушные зимы и огненные лета под половодьем света. И нет вам ни лицемерных границ, ни ограниченных лиц, окромя тех двух полушарий, сверху и снизу не дающих телу сорваться с земной оси и тех тел, для которых вопрос о перевернутом сознании не является риторическим… А что стоит за этими границами?

Домики, развалившиеся как наши, вернее как наши на пляже, на сочинском песке.

Но там все лежит, как ждет. А здесь живет живою жизнерадостною жизнью. Жужжит и жжётся и здесь и там, вот только одни рожают мед, а другие его пожирают.

Что же до липкого вопроса об ожидании… и спрашивать не стоит, да и не стоит он вовсе, лежит и дышит виновато.

Живота просить! – Здесь не пустое… А там жди, да отращивай в пенсионный рай. Забудут, проморгают, пощадят. Глядишь не моргнешь, доживешь.

А впрочем, ни там, ни здесь, ни кто ничто давно уже не ждет. Здесь уже взяли, употребили или, как далее по нашему тексту полагается, перековали, а там, в лучшем случае, завязали, ушили, упаковали, если не завшовели до белой горячки.

«Одна проблема – как сказал один наш российский друг, - часов нет… А так взяли бы вдруг и куда-нибудь ушли». Ушли бы далеко-далеко, наверх, за горизонт, взошли бы на голубые эти горы и покорили их, и покорились ими.

Вот один взошел и спросил себя: «Помнишь, Ваня?», и ответил себе: «Помню, Сережа, помню!». И спросил себя «Видишь, Ваня?», и ответил себе: «Вижу, Сережа, вижу».

- Вот она какая, Память, Ваня. Голубое небо в долине… тесно спящие головушки сосен, обнимающие не известные нам доселе растенья. Все зеленое, открытое значит. И пройти не приглашает – просит.

- Вот она какая, Память, Сережа. Холодка не пробежит по коже… Океан сбегает с гор на побывку к эмигранту Святогору в ложе. «А ты помнишь, Сережа, Маму?» - «Нет, Ванюша, ты прости, – не помню».

- Но свобода та какая – Ваня… Ваня, Ванечка, Ванюша… Что-ты?

- Я, Сережа… Понимаешь – плачу…

- Я плачу, а ты тут значит, плачешь?

- А ты, помнишь, Сережа, Сашу? Он бы был здесь непременно кстати. И когда он вернется, а он вернется, слышишь, Сережа? Он придет сюда непременно и, наверное, с девочкой Натей.

- Нате, Вам… приехали. Иван – ты спятил?!

- Нет, Сережа… нет в тебе состраданья. Не долина это братец – пропасть. На - бери, не жди - иди… А мне – страшно. Я уже бежал сюда, раньше. Я не знаю, в какой год – точно. Только рано мне идти дальше. Ты иди – а мне с тобой тошно. Не хочу сплеча любить во всю глотку… Лучше сесть в одну… и пить одну… помнишь, Вовку?

О, Святой Иосиф, брат мой! Вот, значит, какая у нас с тобой Память. Не поэтому ли ты её так боишься? Я тебя – понимаю. И мне страшно, и в себя заглянуть и другим показать. И не предугадать – не Памяти это функция. Только одно и остается, одинокое как в степи, «И» в 58ой степени. И сидит оно и стучит оно, намертво и не вылетит, тесно ей. И ищет она благословения, не для себя поверхностной, а для той подруги своей, которая глубже. Там, где вековая тьма. Там, куда не поступает свет от просвещения и посвящения. Там, где игра идет на контрастных клетках и побеждает там та, которая пожирает больше. Там и для Короля и для Пешки и Мать и Тьма, от первой до последней буквы, не вознесенные понятия. Их всех осеняет Мат. И зачем же тебе благословение палача через исповедь творческой половины черепа у стены, где не слышно плача?

О, Мадонна! Августейшая моя особа – не признаешь ты никогда, что в алфавитном порядке жизни для всех лучше начинать с себя и с этого дня. И тогда, дорогая моя «А», глядишь, твоё будущее не будет бесконечно нищем и ищущем, да осилит его идущий… Не правда ли «А», лучше начинать с себя, чем сначала? И тогда, нам с тобой «А», не придется висеть на теле неотёсанной глыбой Memory. Вражье это слово для непомнящих, да пусть расшифруют помнящие.

Здесь, где сейчас «Я», все развивается и продолжается и кончается не тобой. Но там где она, та, которая отказывается говорить от своего лица, все равно все открывается, определяется и замыкается на меня. И когда, ранимая моя, ты признаешь меня, я обязуюсь уступить тебе место первой леди. Но даже тогда Я не стану играть на вторых ролях, не встану в очередь и не потону в общем праве голоса. Не забывай это.

Хотя о чем это «Я»? «А» нужно ли нам все это? «И» какая нам с тобой, к Черту, Память – Вот памятное фото с бушменами, оно, «И» это особенно видно, всем интересно. Для особо посвященных в святое наше товарищество – это не народный дедушка наш и представительный батюшка, а представители коренного народонаселения, выгодно отличающиеся от коренастых пилигримоподобных наших. Они, эти мечтательные дети природы, из одной своей искривленной бамбучины выдают ноктюрн… А прислушаешься и слышишь стройную струящуюся мелодию дождя и водопада: «Flow»... А эти, которые аборигены Васильевского спуска, дети переменчивой погоды, говорящие на языке «Манки» и водосточных труб, только б не принюхиваться, Как даст - Контраст.

Хотя я, страшно подумать, но допускаю мысль, что и им бы понравился не этот хорошо им привычный ночной, а светлый свежий живой. Да и не к ним, в сущности, обращена эта мысль, и не к тем, кто выше, а к приземленной ленной серой среде, проштудировавшей если не весь, то половину мира до конца азбуки и географии.

Представьте (главное быстро, а то голова закружиться) что стоим мы с вами душа в душу у пропасти, и завидуем этим вечно спокойным местным жителям: стремительно бегущему великану водопаду, медлительно цветущему карлику цветку и удивляемся, как это чудо может произрастать на одной, пусть и удивительно плодородной, почве. А почва действительно одна, если заглянуть вглубь вокабуляра, понимаешь, что мелодия дождя и водопада «flow» глаголет нам «плавное движение».

«Лет двадцать бы так стоял», сказал мне здесь, на краю пропасти, один мой закадычный заграничный друг с «Тахити». Счатливчик, и не ведает, как ему повезло, что нас и там неплохо кормят. И, главное, не рассказать ведь ему, про еще одного такого же утонченного созерцателя, который просил того же. Дали… как говорят у нас в народе, пущай полетает, жалко, что ли. Любим мы это дело – окрылять и давать свободу. Летит себе уже сто лет – созерцает. И подумать только, какими же мы, идиотами кажемся… От туда ж не только Златоглавая, все золото Мира видно, сравнивай, да сопоставляй.

Правда, своим восприятием визуальной информации еще поделиться хочется, но тут уж выбирай – ты в коллективе или в одиночестве, сидишь и льешь себе, Бальзак на душу. Да, не завидная у тех, кто там доля, как не крути, здесь лучше. И не мы одни так думаем, а что до местных… а что, актуальный, можно сказать, отечественный вопрос. Каков ответ? Ооо, он прост как китайская мудрость, жаль в плановой экономике и в условиях дикого государственного капитализма не приживется:

- «Они приносят нам деньги!»

Нет, ну правда, здесь звучит забавно. Но шутки в сторону, вопрос серьезный, национальный… Там шутить не любят. Со всей своей гражданской, так сказать, ответственностью, которой мы обязаны по долгу службы отечеству пользоваться именно в таких случаях, следует решительно заявить куда следует:

«О, Вы – слепые дети капитала. Не уж-то не видите вы, что они отнимают у Вас работу. Бедные! Бедные Вы наши, зарубежные. Что же Вы делаете? Куда ж Вы смотрите в Вашу то святую субботу. Ну ничего, нашей Рабоче-крестьянской и на Вас… не напасешься».

А вообще умудренный опытом долгожитель здесь скажет: «Что говорить-то? Тут писать нужно». Поэт - не жизнь без строчки в личном деле и… (точки).

- Родные мои, бумаги не найдется? О, Муза! Еще момент и мысль свободно потечет.

Дальше по сюжету мы знаем…

Пройдемте, гражданин Иван? Пройдем, Сережа! И мы прошлись, все больше иноходью, от Бонда Бич до Старой Площади. Как окатило вдохновением: крапленым ритмом, графоманьей рифмой. А может, нет его здесь – вдохновения то? И, казалось бы, вот же оно – протяни руку и черпай не хочу граненым стаканом по самое горло. Только где же нам влепить себе эту проклятую запятую?

А может верно гудит Атлантида в поисках истины – «Начинается век барабана!». В нем места нет гитарным баритонам. Все гуще хлеще слаще рваний барабаний рой на контр басах.

А может, иссякла она, утонченная наша поэтика. И весь много-миллионно-едино-двойственный выбор наш – нам же немой укор: сытая казенная чеканка или же голодная бредущая цыганка. А как же много мы имеем цветных красок и столько же, кажется, посмертных масок.

Поэт в этой нашей юдоли больше чем… когда не пьет и не поёт и не живет.

Там, где каждый второй на одну вторую поэт и на, е-мае-же, тот же - фотолюбитель. Тому чудаку, который хочет быть шире двух полушарий, глубже двойного дна в графе достоинство, стоящее напротив всех прочих, красным по белому отстрочено – отсрочено, и белым потому же – отказать.

Высоцкий - кто? – Конец эпохи. А Маяковский? – положим, то же. Но в штанах. А Пушкин? Стоп! Я умываю руки… Тут как на духу, он же не лысый, не рыжий, не картавый. Он наше все! Родное наше счастье – плененное сиятельной звездой.

Одно доброе дело видно (И вот опять встает вопрос о запятой) все же Иосиф Висарионыч сделал, вознес Владимира Владимировича над образами. Скажи еще спасибо, что, даст Бог, и мы признаем за поэта: Живого, Трехмерного, Широкополосного. Что нам твои антиномии, нам физиономию подавай, не чью-нибудь, не гипс.

Что-то по-разорялся я, по-исчерпался. Живут теперь здесь, жадно озираясь, два неконвертируемых червонца:

- «Где мы, Ваня?»,

- «В бреду – Сережа!».

- «Ох и дожили, Иван, - Оху дожили… Не спросили, взяли и обезвожили, обезножили, оберложили»,

- «Ну не рыдай, Сережа и на рай это тоже похоже»

- Эх, Ванюша, как же мы здесь святить дальше будем не окрыленные, не округленные, невесомые, не вечно зеленые?»

- «Как те, что внизу, Сережа, кусучие, по ветру летучие, через раз пахучие…»

- «Ой, вот же они, демисезонные, цветные, бесценные мои. Не раздави, зови, лови, Ванюша»

- «До чего же вы таинственный странный народ – плевки для вас неизменно жемчужины, а жемчуга не дороже плевка».

- «Кто это, Ваня?»

- «Не пойму, Сережа. Думал – голос внутренний, но силуэт нарисовался».

- «Не отвечай ему, Ванюша, нам втроем тут тесно будет».

- «Вы, братцы, в какой валюте окрылятся изволите? Для нас это, как по-вашему говориться, рас плюнуть»

- «Ну-ка потеснись, Ванюша, не знаю какой там у него силуэт, но голос дело говорит».

- «Жорж Жан Мария Биг-Балуун Монгольфье-Келлерман.

- «Это он что щас? Заржал или чихнул, Ваня?»

- «Смотря где мы, Сережа… Представился, а может преставился, не все ль равно?…»

- «А, понял. Сергей Иванович Биг-Филлон Иванов-Сергеев. Nice to meet you, Жорик! Присоединяйся, третьим будешь!».

- «А я, Ваня».

- «Не обращай внимания, Жаныч, это дурачок наш, у нас там хороший тон, с такими знаться. Он мне на голубом глазу, эээ, на горах, такую трель загнул, ты б слышал, я аж осатанел, ей богу».

- «Господин Жорж, вы лучше расскажите о себе, у вас здесь – здорово, захочешь комплемент сделать, не знаешь с чего начать и чистота и порядок – мусор разделяете… все по полочкам».

- «Благодарю Вас, Ванья, приятно, спасибо! Но с мусором вы, право, загнули. Еще бы про общественные уборные вспомнили, это ж основа основ… У Вас там разве этого не разделяют?»

- «Нет, Жорик, как можно? Последнее время, даже по цвету штанов не дефференцируем».

- «Сережа, блин»… «А что, Ваня? Я между прочем с лучшей стороны подаю…»

- «Вот оно что, я так и подумал, что вы оттуда. Как там сейчас?… А то ж я все больше здесь, иногда – везде, а так чтоб хотя бы то здесь, то там – никогда».

- «Там, ну, как всегда… горы, как горы. Смущает только, что голубые. У нас, знаешь ли, Жорик, для нормального быка, пардон, мужика голубой, хуже красного…»

- «Так не про то вопрос, Сережа».

- «Понял, Ваня, понял…Ты не подумай, Жорик, лично я толерантен, Любовь она…».

- «А Вы, господин Жорж, имеете представление о том, как там?»

- «Не могу похвастаться высокой осведомленностью, знаю, есть у вас один карьерист штатный, говорят, за язык был хорошо подвешен. И еще один, помню, есть, азартен – ценим, говорят, что еще имеет характер дерзкий, и за что-то то же был подвешен. А еще есть у вас один Большой Бук, как, впрочем, все там. Но о нем, к сожалению, ни чего больше, как обо всем там. И еще есть Маленький Бук, но его не помню, все, извиняйте парни, мне не выжать из себя не капри.

- «Ваня, дожимай его, может же, вон уставился – рыбий глаз, впечатляется, пусть вспоминает. Интересно же, как он, тот последний, называется».

- «А Вы Сергей Иванович, вижу, человек знающий, не сочтите за труд…»

- «Я то? Да уж побольше вашего! Знаю ли я, ха… Да это рудиментарно, я бы даже больше сказал – нарочито и вообще, что я то сразу… Вот Ванюша, наш, душа компании».

- «О, еще друзья мои, вспомнил… была у меня одна пассия, так она такое там видела. Говорит равенство полов, образцовое».

- «Во-во, Ванюш, прислушайся, заграница дело говорит. А ты – и полы кривые, и дороги кривые, и ноги кривые… А между прочим, если бы мы меньше ходили, так глядишь и еще образцово-показательнее были, понял нет?»

- «Так не про то вопрос, Сережа… А с чего, позвольте полюбопытствовать, она так решила?»

- «Ооо, это не рассказать, видеть нужно. Стоят везде, огромные такие, монументы: женщины и мужчины – вровень, понимаешь, в ряд один, на равных… И большие и на больших домах… А место есть – одно. Так там они на каждом здании, и с животными, животных там любят (монументы ставят – вот это уровень самосознания).

- «Ваня, может он та во? Жоржанулся совсем?»

- «Постой Сережа. Подробнее Жорж, вы так интересно излагаете, дух захватывает».

- «А еще, есть там один, главный фантастический космический монумент, Женщина и Мужчина – огромные… рука об руку, в едином порыве… впечатляет! Вот это уровень самоопределения».

- «Так вот какая она Ваня, наша белочка? Пойдем отсюда, а то он еще чего доброго до светлого будущего договориться, скажет: «Вот он там какой у Вас, уровень – самоидентификации», а нам о нем, Ваня, знать - нежелательно».

- «Идем, Сережа».

- «Друзья, мои, куда же, а Subway там какой, вы бы видели».

- «В гробу мы его видели, Subway твой… и что ты, Ваня, с ним вообще связался».

- «Заткнись, Сережа!»

Непостижимо стремление тех, кто властвует над этим движимым имуществом, которое поэт стремиться отяготить рифмой разумного существа. Непоколебимо существо уклона движимого имущества в стремлении обособиться и замкнуться в рамках своей недвижимой скорлупы и отяготить рифму своим нервическим существованием.

- «Сережа, ради всего святого, прекрати – меня укачивает от этих твоих мыслей».

- «Прости, Ванюша, это из истории, только забыл какой. А вспомнил – нашей, той, что большая, вэкэпэбэистая такая»…

- «Нет, Сережа, История у нас, у вы одна… а уж какая она? Если со стороны посмотреть – большая. Если сверху – не очень. А если изнутри, так целая жизнь:

5 часов – скорописи; 15 – размышления и 25 – чистописания.

Супротив15 минут чтения, 7 - обсуждения и 3 – рефлексии,

А для некоторых, как ты – Сережа, может кончится парапраксией…»

- «Ой, я так не хочу, Ваня!»

- «Летим, Сережа…»

На свете счастья нет, но есть релакс и Don’t worry, Be happy…



Об авторе:


Каплан Даниил
Логин: DaniilKaplan

Последнее посещение сайта: 6.2.2012 в 12 час.
Публикации на сайте (10)

Последняя прочитанная публикация: Валентин Катаев и Журнал Юность (автор: DaniilKaplan)

Послать сообщение







Оставьте свой отзыв (0)
 



Текст данной публикации размещен пользователем admin: Чистов Дмитрий Владимирович

Для навигации по текстам, относящимся к данной теме используйте оглавление, представленное в левом поле.

Обсудить текст публикации ""Tabula Rasa"" можно " на форуме данной публикации. В данный момент отзывов - 0.

Для обсуждения темы "Рассказы" можно " на форуме этой темы. В данный момент отзывов - 0.