Рассказы

Автор: Каплан Даниил

Реникса на эфирном… или Чепуха на постном масле. ("Раб Лампы" - продолжение №1)

Просмотров: 1071

Вы 1072-й посетитель этой странички
Страничка была создана (обновлена): 2011-11-29 05:17:09



Реникса на эфирном… или Чепуха на постном масле. ("Раб Лампы" - продолжение №1)



Автор: Каплан Даниил





«А-ти-ми-ти» - пролепетал сонный монотонный баритон и растворился в суровом гуде будничной тональности.

- «Вставай, малыш» - пропела девушка и рывком подняла своего грудного страдальца с продавленной тахты.

- «Ах-ты, ох-ты, Выше-Тише, Марихуаночка моя». Закряхтело это младенчески невинное и отрочески наивное тело, машинально сжимая в ладошках измученный брожением высоко-градусных мыслей, раздутый до вселенских размеров, шар. Его мешковатые пурпурные щеки, вобрав в себя немощь всего сущего, горели холодом, стыдом и бредом. (Дом-дом-дом-дом). Пока на глазах не обернулись дымом и фейерверком, на теле – перепадом и падением температур, на коже – мурашками до рябой красно-зелено-синей дрожи (Рожи-рожи-рожи-рожи).

- «Тихо, тихо, родной».

Материнская забота милой девушки в эти утренние часы была для молодого человека особенно важна, поскольку напоминала ему не только об успешном прохождении пубертатного периода, но и о полноценном бесценном дееспособном существовании, которое без её нежной поддержки не пришло бы и к полудню. Утренние часы, уже давно слились с гнетущим чувством прохождения, медленного и мучительного, зато ночное время всегда приносило ощущение вхождения, стремительного и победоносного, а вечернее – неизменно восхождение и торжество вечной жизни в предвкушении чего-то большего.

Мелодичный девичий голосок, словно кристально чистый ручеек, журчал ему про что-то там светлое, теплое, душевное. И он, вновь теряя ощущение реальности, обретал точку опоры, в гармонии с совершенством, а не с самим собой, упиваясь не своей пассивностью, огнедышащей до полного опустошения, а её пассионарностью, бодрящей, облагораживающей и возвышающей до уровня рубиновых звезд. И выше, выше, выше, до поры, перетекающей в скупые назидания и щедрые наставления на млечный путь нравственности и морали.

- «Миша, Мишенька, душенька моя, ты совсем расклеился, ну соберись, ну давай, вставай-вставай-вставай. Зови меня! Смотри на меня! Слышишь меня?! Укутайся, я окошко открыла, здесь душно. Веди себя хорошо, ну, не буянь, душа моя, Мишуля, ну так нельзя».

Не тут-то было.

- «А-ти-ти-ти-ми-ми-ми-ми-ти, фу-ты-ну-ты, Артимида моя».

Вот она – суровая женская доля во всей своей многоголосно страдальной красе. Но соль не в этом. Вот она – одна единственная и неповторимая планида женственной, божественной и жертвенной любви в одном флаконе. Душа ее уже бродила по квартире в обличие бурого медведя-шатуна, покачиваясь, повторяла как святую молитву «Вот она, вот она, вот она»… и искала, возможно, именно этот флакон с солоноватым привкусом и уксусным запахом, чтобы подкрепить свое берложное нутро. «Вот она» - проревело это самое нутро, давя флакон до белизны костяшек: «Квинтэссенция жизни». Живительно смертоносная консистенция… пахнуло, хлебнули… поплыли туманы над рекой.

- «Миша!» - прокатился по элитной степи последний крик надежды, и первый - настоящей всепоглощающей и прощающей любви к «ближнему».

- «Ты, жды, воды» - проревела её родная, страдающая, мечущаяся душа…

И к ужасу своему всегда и во всем прилежная барышня поняла, что еще вчера должна была осуществить полную инвентаризацию жидкостей, в которых растворена хоть капля живой воды. Теперь же ей, хрупкому, изумленному и не искушенному ростку материнского тепла, предстояло остановить наскоку, оседлать и объездить дикого мустанга, мечущегося на 163,5 метрах казенных полей. С утренней росой на щеках она, еще вчера являвшая собой ярчайший цветочек жизни, сейчас цвела ромашкой, рвала на «любит – не любит», молилась всем инстинктам и богам и неумолимо склонялась от Эроса к Тонатосу. И убивалась от осознания своей ограниченности, особенно когда речь любимого зашла о каких-то целебных травах. Бедная наивная красавица, она лихорадочно перебрала в своей девственной памяти бабушкино наследство:

- «Целебные свойства Гореца, помню!… Знаю, есть Шелковица!… Но – Паправица?!, Ах бабушки мои…» и, всплеснув своими тонкими ухоженными ручками, метнулась через проходной коридор, тесно заставленный всяким ценным хламом (честно говоря, в этом семейном коридоре тесно и ценно давно стали синонимами), и влетела, словно бабочка в светлое окно, в стеклянную дверь ванной комнаты. Стекло дало трещину. Оно устояло, но усилило общее хлопающее бряцание идущее от буйно-помешавшегося юношеского к бьющемуся девичьему сердцу, которое уже рвалось обратно в своем прекрасном телесном обличии, наступая на рухнувшие вместе с лопнувшими бельевыми веревками, рвущиеся под ногами ситцевые платки, платья, планы…

«Тараканы…» - раздалось из спальной комнаты ржание молодого жеребца. «Я для тебя выведу родная!!!» и далее козлиное блеянье на высокой частоте.

Клацая зубами, эфирно-кефирными бутылями и домашними туфлями заботливая девушка вбежала в спальню и опустилась на тахту, уже лишенную спального белья и прочих поверхностных удобств …

Между тем. Имеется в виду, между всех тех тем о жизни, смерти, любви, рождении и всепрощении и смысле всего этого сногсшибательного ерше образного коктейля для опохмелки после открытия, пробы и постижения сверх важных истин. Ее священные, пробуждающие и побуждающие к действию, колокола звонили по огорошенной щенячьей душе приблудившегося к её ногам пса, который тотчас потянулся к свету и теплу, но дотянувшись, сразу с щенячим восторгом замацал святость своими шелудивыми лапами. Отогнать его было выше её сил, он так виновато выл, поскуливал и ластился, а глаза - какие мудрые, проникновенные, реликтовые. Ну, когда, когда смердящее дыхание удерживало её от поцелуя этой щенячьей мордочки, тихо ускользающей от наказания?

- «Мишенька, моя душа…ааах».

- «Душа?!» - взревел душенька-Мишенька – это что ли та, бешеная сука в конвульсиях и с пеной у рта доказывающая, что она существует? Ну докажет и отравит и разорвет и что дальше? А дальше меня вырвет… мысль впервые за эти долгие утренние и далеко за полуденные часы, обогнала действие, - хороший, дурно-пахнущий, но хороший признак.

Далее двухчасовой контрастный разговор – душ, и светлое будущее во всей своей солнечной красе. Её Мишенька душенька, перестав чертыхать на новый лад и на старый - четыркать, сидит рядом с ней как серый зайчик, ослепленный солнечным. А она, ну конечно, как солнечный, осененный сереньким, сидит и слушает извинения и заверения и, вне всякого сомнения, не верит ни единому слову. И прощает… Вот так вот просто, без всякого веского основания и резкого слова, прощает, понимая, что жизнь неизмеримо шире его обещаний и её надежд. Тут бы и сказочке конец, да только это само, ё-моё, начало.

- «Терпи, Мишаня…» - тихо сказала Диана и опустила ему на плечо свою светлую головку. Её белокурые локоны, сбегающие чуть ниже плеч, играли с весенним светом, дополняли его, усиливали и оттеняли ту едкую дождливую несуразность в синей дымке, с ароматом про перченого костра. Которая присутствовала во всем, окружающем их, бытовом бытие. И в лучшем случае размывала, а в худшем – разъедала его. Как какой-нибудь гнусный, но страшно важный, химический элемент, скажем Фтор, разъедает что-нибудь ценно-популярное, например, гранит. Пожалуй, это и был тот единственный ее недостаток, он же и достоинство, из-за которого её Мишуля уже вторую неделю был сам не свой. Он и раньше догадывался, что в этой периодической таблице, в которой течет его жизнь, всем на все менделеево. А вот именно сейчас допил последние сто грамм каких-то химикатов и понял, что он в ней даже не элемент, а наименьшая химически неделимая его часть… Которая выбивается из общего строя, не желая оставаться нейтральной к этой девятнадцатой своей весне.

«Ну почему, почему я должен бредить, скажем, тридцать третьей своей весной, если уже здесь и сейчас хочу жить своей девятнадцатой?», - недоумевал он.

То есть, квасил по-нашему, по-черному, с душой, со всей своей социальной ответственностью и комсомольской активностью. Пить Миша не умел, как, впрочем, и петь, и маршировать, и агитировать и честь отдавать и даже галстук красный свой носить. Но и это было бы еще ничего. Но ровно неделю и один день назад, когда они с Дианой окончательно решили оформить свои отношения, то есть, сообщить отцу Дианы об их светлой и вечной любви, внезапно, то есть после этого самого сообщения, выяснилось. Что Миша даже бравировать тем немногим, что могло бы скрасить, сгладить, ну или хотя бы скрыть, его репутацию в глазах будущего Тестя, и то, не умеет. В итоге получилась этакая бравада в адрес первого лица ячейки общества, он же Хозяин жилплощади, он же Отец семейства, он же товарищ Филипп Лаврентьевич Фессалонов.

Имя это с первых минут их заочного знакомства вызывало в добродушном сердце Миши, обладающего к тому же еще и ангельским, несравненно мягким, характером неподдельный трепет, тем более, что не было никаких оснований полагать, что оно по-отечески охотно отдаст свою белокурую меру всех вещей в руки этого... Который, уж точно, Богам не ровня…

Между собой молодые называли отца Дианы – «Лавреньтич» и за этим «Лавреньтич» для Миши стоял глаз - который не моргнет, рука – которая не дрогнет и сердце – которое не убоится. Миша же являл собой прямую, да еще и не азартную, противоположность, единственным преимуществом которой было умение предвидеть, когда расклад не в его пользу. Правда, это было не трудно, он практически никогда не бывал в его пользу. Диана для Миши была единственной Фортуной, Музой и Пассией за всю его недолгую жизнь, в которой эта девятнадцатая весна чуть не стала последний. Впрочем, сейчас Миша ни в чем не мог быть уверенным на все сто. Разве, что только в том своем великолепии, которым он обладал, особенно в сравнении с высокой, стройной, белокурой красавицей Дианой. Его, Мишино, вернее мышиное, великолепие объяснялось просто, (старый партийный эрудит Лавреньтич смог аж в трех буквах): чудо-штаны, представленные ему Дианой, как Левис Траузез, простроченные, проклепанные, и врезавшиеся в задницу могучим, как сама родина, швом. Из-под них сантиметров семь до самых ботинок шли серые носки со слабой резинкой, и лишь затем под ниспадающими «партянистыми» этими, покоились Чешские узкие туфли сорокового размера, благодаря которым при своем широком сорок втором Миша возвышался над всем миром, как родная та самая. Дальше – больше, в смысле, выше – хуже. По его просьбе, Диана перешила под него свою водолазку, обрезав рукава по последнему модному шву, аля под пиджаком не видно. Кажется, мы уже осведомлены про отроческую наивность Миши, да-да было-было… она и погубила в нем вольного художника по костюмам.

Пока они шли по Яузскому бульвару к площади и далее через площадь мимо барачных домов и барочной колокольни, к высокому страшному, как считал Миша, зданию стального цвета, будто выточенному из скальной породы или вымазанному в котельной саже. Диана, его несравненная нимфа, пела ему дифирамбы, божественным голосом вливая в него твердую решимость - быть до конца уверенным в себе, или, как думал сейчас Миша, подчиняя своей воле, и ведь он поверил. Ах, как теперь он корил себя, что поверил. Особенно, когда на углу Подколокольного переулка из арки, ведущий во двор дома №2, с высоченными фигурами хтонических существ рабоче - крестьянской наружности, выскочил какой-то темный тип с острым носом, узким лбом и тупым подбородком в мышином пальто и овечьей шапке пирожком, как оказалось знакомый и с Левис Траузом и с Лавреньтичем, и деловито спросил Мишу: «почем продаешь?» А Миша деловито замялся, проглотил язык, потупил взор и услышал высокомерный ответ божественного голоса: «Он покупает»… И увидел удаляющиеся лакированные, мужские, чешские, широким шагом вверх по бульвару. Он расцвел, просеял и зашагал еще более широким шагом под руку с той, которая казалось наваждением. Мимо пробежал новенький желтенький чешский трамвайчик, отстукивающий в сыром весеннем воздухе ритм интернациональной свободы, которая для Миши ассоциировалась отчего-то с песенкой Битлз «titi-titi-titi-titi»…Он так крепко сжал руку Дианы, что по её страстному восклицанию понял - она не мираж, а самая что ни на есть реальность. (Красная, золотая и такая родная)… Она еще долго смеялась, растворяясь в закатном вечернем мареве. А он шел рядом с ней вдоль дряхлого двухэтажного домика пушкинских времен по цветущему зеленому Яузскому, как по прошлому дворянскому веку с чугунной оградой, вдоль которой спешила конка, запряженная быстрыми, как мысль и как мысль, неосязаемыми непарнокопытными. Хотя, это последнее Мишино утверждение было сомнительно, с точки зрения здравого смысла.

Вот они подошли по правой стороне бульвара к углу Солянки, где их встретил магазин с говорящим названием «Вино», сияющим над входом гранеными синими буквами. Перешли по диагонали площадь к Яузской улице. И пошли вдоль мрачных барачных кошелей.

«Я же никогда не поднимался выше 5 этажа» - подумал Миша, вглядываясь в самый высокий дом, из всех, стоящих перед ним вразвалочку строений: «Я же не взлетал, не парил, да я же не жил… Я же так и смотрел поверх таких вот песочно-барачных на багрово-кирпичную эту сутулую каланчу…»

Внезапно он ощутил себя таким слепо поношенным, звездно-прополощенным и серпо-промолотым, что все его мысли сгрудились в кучку, перемешались и разбрелись по углам в его квадратном мозгу. Разрывающимся между идейным абсолютом и смысловым диапазоном всей его прожитой жизни до этой девятнадцатой весны. Причем идейный абсолют он увязал с этой дряхлой каланчой и той парно или не парно копытной невидимой тягловой клячей новенького чешского трамвая. А смысловой диапазон жизни - с этими вот мрачными песочно-барачными очертаниями Кошелей. Он так же медленно осыпался под натиском гротескного реализма или монументального классицизма или сверх персонифицированного эгоизма, надвигающегося и на него в виде скалистой глыбы эпохи тотальной боязни высоты. Вероятно, и ему предстояло быть стертым и лечь здесь в основание сквозного бульвара, как и этим, утопленным в площадь, Кошелям.

Но под медовое, убаюкивающее звучание голоса его Дианы, он плавно вознесся над этим суетным бредом, разглядел сквозь суконное полотно, укрывшее засыпающий город, радужную для себя перспективу и почувствовал себя выше всего того, что окружало его, скупую на легкое обращение и щедрую на столь же весомые обещания, жизнь до сего первого весеннего дня 7483-ей весны от сотворения мира или 2728-ой весны от основания Рима или 2044-ой от разрушения Иерусалима или 1975-ой весны от рождества христова.

«Вы отвлекаетесь от сути заданного Вам вопроса товарищ Иванофф!» - отчеканил субъект, даже не субъект, а его тень, какой-то темный силуэт не более того, направив яркий свет настольной лампы прямо мне в глаза.

Чувствующий себя до этого вполне спокойно в какой-то темной яме, дыре, состоянии тут хрен разберешь, я теперь отчетливо ощутил беспомощность своего существования, подвешенного, будто на ниточках внутри кучевого облака и парным молоком откуда-то потянуло и глаза режет, а может куриная слепота, может это я на вершине самой высокой горы? На вершине Олимпа?

«Вы знаете…» - робко начал я: «Мне кажется, при всем желании невозможно отвлечься от вопроса, которого изначально не понимаешь».

Тень, нависшая надо мной, к тому моменту, когда я решился продолжить, уже плыла вокруг, периодически замирая и покачиваясь, будто погружаясь в глубокие думы.

«От сотворения мира…» невнятно пробормотала тень и внезапно зашипела: «Врешь?! Увиливаешь?! Отрекаешься?!»… и смягчаясь «Ух, Бесовская душа! Да будет вам известно, что время, о котором вы говорите, происходило от сотворения мира в весну 5736-ую»… «Ну да Бог с вами, нам это давно уже известно и без вас… продолжайте!» Повелительно скомандовал сиплый голос серой тени, расплывающейся в искусственном свечении.

Я только собрался было возразить, что мне не известно ничего, в особенности о сотворении мира и его веснах, и ни о чем вообще и тем более в частности, что люди задолго до этого его сотворения вполне ничего так себе жили и здравствовали, как почувствовал – понеслось…


<<Назад



Об авторе:


Каплан Даниил
Логин: DaniilKaplan

Последнее посещение сайта: 6.2.2012 в 12 час.
Публикации на сайте (10)

Последняя прочитанная публикация: Валентин Катаев и Журнал Юность (автор: DaniilKaplan)

Послать сообщение







Оставьте свой отзыв (0)
 



Текст данной публикации размещен пользователем admin: Чистов Дмитрий Владимирович

Для навигации по текстам, относящимся к данной теме используйте оглавление, представленное в левом поле.

Обсудить текст публикации "Реникса на эфирном… или Чепуха на постном масле. ("Раб Лампы" - продолжение №1)" можно " на форуме данной публикации. В данный момент отзывов - 0.

Для обсуждения темы "Рассказы" можно " на форуме этой темы. В данный момент отзывов - 0.