Рассказы

Автор: Каплан Даниил

Мышление Миши или Дыша под знаком «Ша».
("Раб Лампы" - продолжение №2)

Просмотров: 949

Вы 950-й посетитель этой странички
Страничка была создана (обновлена): 2011-11-28 01:40:39



Мышление Миши или Дыша под знаком «Ша».
("Раб Лампы" - продолжение №2)



Автор: Каплан Даниил



«Счастье мое» - щебетала Диана, как птичка в чаще… все чаще дыша, она порхала вокруг Миши и хлопотала о его внешнем изяществе, с которым ему предстояло предстать пред «Лавтрентичем» и не о пр-пр-простоволоситься… .

«Авось прорвемся» - на выдохе отмахнулся Миша своим дрожащим, срывающимся на свист, шепотком первое, что прошлось по горлу и не пришлось на ум.

Пока они с Дианой шли по Астаховскому мосту, что над Яузой, он, словно беспечный Фаэтон парил над сомнительно-волнительными владениями Эридана, упиваясь пением и свечением своей несравненной Нимфы, и лишь глубже и глубже и глубже погружаясь в свои небрежние, сейчас крайне излишние, размышления.

Теперь же все его ощущения были всецело поглощены северно-весенним ветром, который равнодушно прибил (я б даже Вам круче сказал - пригвоздил) всё его внимание к основанию (чтоб Вам (идтись к метафоре) было понятно…) Рипейских гор. И ничего уже не оставалось Мише, кроме как беспомощно плыть по течению в бесплодных попытках сокрыть от Дианы и отворотить от себя, девятый вал нервного возбуждения, безжалостно подхватившего и увлекшего утлое суденышко, именуемое к чести Михаила, вдоль той, что короче экватора и нашего века… 37 параллели. Сквозь ревущие сороковые к ущелью этих скалисто-щетинистых, уходящих своей вершиной, украшенной шпилем, точно Дьявольским знаком, точкой возврата или не возврата (тут проверять надо), в эти мертвецки-серые московские небеса, словно отравленные этой ядовито-острой иглой. Которой в ночи, хвала Богам и Экспериментаторам, мы еще не видали. И далее всякой-ой-ой-ой далекой дали, глубже самого (Ого-го) глубокого дна, в лихие шторма, в пучину неистовых пятидесятых... То есть прямо в пасть Эону – Лаврентичу.

«Мишенька, горюшко мое луковое, прошу тебя, будь серьезен, сконцентрируйся, скоординируйся, мне румянец твой ох как не нравится,… а без него на тебе лица нет. Так что соберись Мишуля, еще шагов сто и мы у цели, в смысле, у двери» - вдохновенно, словно сирена, пропела Диана, уводя Мишу ко двору высотного дома на Котельнической, где среди прочих мукомолов и каменщиков светлого будущего маялся мыслями об отечестве и её отец «Лаврентич».

Миша сделал последний и решительный шаг в сторону замедления неизбежного, спросив Диану, что предпочитают в Иллюзионе и в Иностранке. И в ее односложном ответе прочел, что примерно одно и то же: Аля: «Серенада солнечной долины»… Вернее из уст Дианы он получил и её квалифицированное, хотя и пристрастное, мнение, и краткое изложение в покадровом переложении, и, и, и, и, много и… если бы не одно но – то на седьмом этаже, узкое, тусклое, зеркальное окно… отражающее звездную изнанку неба и туманную - земли, в грубых революционных масках всклокоченной импрессионисткой кисти, положенных на обратную сторону дореволюционного сионистского холста…

«Вёрсты, Вёрсты, так далеки, так нелегки» - отчаянно завыл… затарабарабанил (нет, выше бери) – затабанил Мишуля (Левой-левой-левой). Жеманно куражась и кружась Зефиром, он изо всех сил противостоял своему подсознательно-познавательному желанию отплыть куда-нибудь подальше, северо-западнее, в район, скажем те, Доброй Надежды... Эх, что ты… От судьбы, скажем те: «не-за-та-ба-нишь», жди беды…

И Мишу понесло галопом по балетам – пируэтом, пируэтом, пируэтом подобно Фаэтону. Его мотало, словно невиданного доселе, системного Алканавта, распробовавшего какую-то дико крутую гремуше-кипящую смесь шаманского танца племен Огненной Земли и колхозного вальса утвержденного под шампанское районным отделением народного образования, затерявшимся где-то в центральных широтах, в красно-щекасто-розово-носой Москве... Эх, забродить бы до утра!

- «Полундра»: раскатисто затрубила во всю свою удалую прыть женская интуиция Дианы, прекрасно представляя себе мифологическую основу мужского естества, которое аккурат прямо на ее глазах имело смелость оступиться и распластаться под арочными железобетонными перекрытиями

- сводами кирпично-лубочных покоев, недосягаемых для простых смертных и слагаемых в единый гордый, горный... Хребет, парящий цепью над кучевыми в ключевых, верно, геопатагенно-эрогенных зонах Москвы, семью вершинами уходящей ввысь…

«Брысь!», фыркнула Диана на, как показалось Мише, первого советского космонавта, чья ироничная мордочка склонилась в почтительном внимании и почетном не понимании, над Мишей, лежащим, в положении миссий христианско-материалистического толка. Ноги его, как и подобало всем, идущим в обратном направлении ногам, смотрели в сторону гаража. Над которым, как над старым заасфальтированным монастырским кладбищем Таганского парка культуры и отдыха, юные пионеры с особым озорством эксплуатировали футбол. Голова же, обращенная к набережной, всматривалась, будто в свою душу, в проекцию угрюмого фасада с грязными подоконниками, стекающими в лужу, в ту бездну, в которой лежало Мишино тело. Лежало и жадно принюхивалось, рассчитывая, по-видимому, уловить, давно покинувшие эту Вшивую горку, запахи луговых трав и речной заболоченной поймы. Может и пришло бы к нему это наваждение - наслаждение, только, нависшее над ним, мохнатое существо любезно лизнуло его лицо, и умильно вильнув хвостом, вознеслось под тусклое свечение дорожного фонаря над проезжей частью и растворилось толи где-то здесь в забытых Богом Кошелях, то ли где-то там, у Черта на Кулишках.

Куда текла лужа, доподлинно не установлено, но вероятно за шиворот и вдоль хребта к основанию седалищных нервов личности, в которой прочие нервы, кажется, уже утратили былую чуткость. «Ей хорошо»: думал Миша, провожая взглядом шустрые лапки дворняжки «Лайки» - «А мне ни лугов, ни пойм – запой»…

- «Версты, версты, так далеки, так нелегки…»

- «Вот смотрю я на тебя, Мишуля, и думаю, может не стоит сегодня или вообще… (внезапно Диана запнулась, но моментально спохватилась и ухватилась за конец фразы, как утопающий за спасательный круг): «можем и еще повременить до лучших времен завтрашнего дня?»

- «Ах ты, блаженно-торжественная ха-ха-душечка моя» - зачал думать Миша и продолжил: «Как сказал один наш венозно-искренний самопальный друг по схожему поводу: «Это чепуха: не вышел вчера – выйду сегодня».

- И Миша медленно вышел из затруднительного положения, кряхтя и пошатываясь, и нежно прижал к себе Диану, чтобы убедить её и себя в не серьезности своих сомнений. Он прекрасно понимал, что именно сейчас Диана особенно внимательна к словам, как это принято с незапамятных времен у низко посаженных племен ОЗ и высоко положенных имен РОНО. А сам, тем временем, ощутил, как перевернулось все его нутро. И загудело тело ранним максимализмом. Нет, как же его лешего – марксизмом. То есть, нет – ревматизмом, вот прямо, как тогда. В том недалеком половозрело-ошалело-школьном возрастном периоде, когда они с товарищем по партии, пардон, по парте делили учениц и учителок на «любишь-не любишь». «Как давеча говаривал мой школярный кореш по схожему поводу»: думал Миша: «Свадьба наша не за горными, с позволения сказать, системами»… Кто бы мог подумать, что менее пятилетки Мише потребуется, чтобы перевалить через этот Олимпийских хребет, едва ли не переломив свой собственный.

- «Какое оно чудесное, это ощущение всеобщего единения» - смиренно ответствовал Миша, продолжая витать высоко в облаках на белоснежном пернатом Ожидании в Предвкушении. И силясь не думать о Насущном, неоперившемся… особенно не вслушиваться в волшебные мысли Дианы. Они, она, даже он сам, ровным счетом все... Все шло фоном, как бы, аккомпанировало его размышлениям, штурмующим недосягаемые, для ангажированного взгляда, вершины.

Ощущение, касающиеся неуверенности и всего того, мягко говоря, сомнительного, о чем думал Миша, исходили из свойств частного и воодушевленно выли от всего общего. Вот, это блаженное Оно, не оставляющее Его, Ощущение и открыло для Миши шибающий маниакально аммиачным запахом, пропитывающий до мозга костей в действии Фрейдизм. Миша не знал, только смутно догадывался, на чем замешен этот иллюзорный химический концентрат частного и общего, непременной реакцией которого была многозначительность часто употребляемого Дианой выражения «Ш-ш-ш…» («Шипение тишины», так характеризовал его Миша). Который, прямо таки, пропах этой характеристикой, особенно со спины. Отчего он истощил душу, источил зубы, избил бока о глухие стенки общ… «Ш-ш-ш-ш!»..Шест…венного «Ш!!!», в шуме личностного. В известных ложка-бочных пропорциях. Иногда оно сопровождалось восклицанием указательного пальца у пухлых супружеских губ и еще нескольких тех же фаланг у товарищеских прямолинейных висков. И неизменно внушало уважение в глазах окружающих, прямо сопоставимое с реноме маньяка в темном переулке-тупике (эх, выше бери), резче и глубже маньяка заражало-заряжало-врезало жало страха (не социально но асоциально-ассоциативно-тотального) в пылкое развитое социалистическое сердце народное, доброе, вечное в нашем новейшем кукиш светлейшем лучшем во всех мерах и мирах ( Да... Здра… Пер… Ма!!!)

- «Мама, моя, святая Мария, да он играет с нами сучара!!!» - Наехала на меня всем своим силуэтом темная, слабо оформленная тень…

- «Слухай сюда, холоп!»: Подкатила вторая, серая и совсем бесформенная, сгущая краски: «Хозяин интересуется – тебе же лучше и пургу не гони, тупая твоя говорильня!»

- «Не-не, я-я, се-се-семья» - заекал я и перед глазами заиграли переливы одного цветисто-белесого пятна, словно смотришь из жесткого зала Иллюзиона в мягкую перспективу экранного полотна – началось…

- «Брось! С тобой одним по нормальному не бывает» - выкипала критикой Диана на растерянного и помятого Мишу… Накопилось… Диана – девушка терпеливая, стоит признать. Достоинство, вообще говоря, редко встречающееся, но сейчас, как назло… Накипело. И скученные, смотрящие не дальше собственной переносицы, ну в лучшем случае – кончика носа, глаза Миши запечатлели хорошо поставленный удар ребром ладони в эту самую переносицу. Целилась, конечно, Диана в щеку – это понятно… Но как приятно, что попала в нос. Теперь все разногласия сглажены и с душой хлещут по щекам алым благородством печально знаменитого рыцаря, готового снискать славу непобедимого борца с идейно-материализовавшимися противниками за право возжелать Её - свою единственную точку опоры и связующую нить его рыцарско - эпического «Я» с этим батрачно - историческим «ОНО»…

Как в кино, затянутом черно-белым сюжетом в параллельный монтаж, Миша осмотрел площадь, раскинувшуюся распятием от святых мощей храма апостолов Петра и Павла до хитросплетения Саврасовских полотен с советским псевдо-пост-посредственно модерном имени Рудомино. Своими многотомными профилями художественной литературы скрывающим Домино крупнопанельной застройки, некогда райских, а ныне районно-таганских щедро-прополотых и густо-засеянных полей, укрытых истлевшей вуалью белокаменных, срытых еще в имперскую эпоху, Яузких ворот.




«Жребий брошен!» - твердо решил Миша, и вздохнул…




Ему все теперь и дышалось и виделось в зыбкой дымке хорошо проперченного костра. Ему, остро чувствующему, эта контрастирующая, площадная реальность щепала глаза, щемила сердце и щерила душу. Перешедшим Рубикон краснознаменной и, прижившейся здесь еще с Ордынких лет, местной, Татарве, этот древний аравийский торговый путь, окаймлённый современным пейзажем, верно, представится пресным. Для обрусевших инородцев, если верить вождю мирового пролетариата - малость пересоленным. Миши же он горчил жгучим перцем наспех состряпанной, какой-нибудь Прачкой, безвкусицы достойной быть слитой в трубу, подобно речке Рачке.

Мрачную рисовал себе Миша перспективу, не ровную… Левобережная сторона Яузы, если мерить её взглядом с Мишиного положения, таяла, будто в опиумном дурмане или сивушном опьянении духа, охраняющего, однако, глубокий беспокойный обывательский сон от колкой, как Мишина водолазка, реальности. Правобережная же сторона походила на таинственный лес, некогда здесь росший и являла собой... ой, оступился и сбился с мысли Миша…

«Мерещится» - подумал он, наблюдая седую бороду старца, развивающуюся в направлении Миши и его высотки. Прямо, по центру, по осевой проезжей части, старец мерно брел, будто бредил, и по всей площади разносилось, молитвенно величественное его бормотание «Православные, помогите, кто сколько может…»… И дальше, у Колокольни, обращенный лицом к Мише и к центру площади, обрамленный круглыми окулярами, тихо вторил старцу и теребил свою неприглядную черную бороду второй, не менее интересный образ: «Помогите, кто сколько может Академику живописи…»…

И резко, сверху, с небес за место «Спаси и Сохрани» скатилось, как оборвалось внутри Миши, раскатистое сиплое восклицание старца, усиленное резонансом второго, тихого, но голосистого: «Други мои, Храм наш требует ремонта»…

«Ах, дорогая моя «С» – сучья ты судьба моя»: думал Миша, силясь собрать в кучку разрозненные впечатления от разыгравшегося воображения «Линия – жжения – Я»: Подытожил Миша. Нервно пригладил свои не послушные волосы, попутно откусив заусеницу на указательном и полногтя на большом и протяжно шмыгнув - засопел, утирая холмом Венеры густую, свисающую с носа сопелюшечку. «Линия жизни» - усмехнулся Миша… «Ну что за научно-фундаментальное суевериерунда не более того. Ему она виделась лишь на ладонях, снах и лунных сонатах, а так, в суровых реалиях… Ох и Ах, и только. «Линия положения, вот что верно характеризует жизнь. Линия положения, от подножия холма Юпитера, сквозь некую неопределенную Венерическую продолжительность, к исходному положению. По дуге, по кривой, по лабиринту от тупика до тупика и только. А впрочем, по прямой. Как по одной нити и ноте, тяните – не тяните… По одной вытяните - по той, что проходит красной, накаляясь до бела и ушиваясь белыми под немудренный набор НОТ (Рабкриновских нот)…

По воле судьбы Линия положения Миши, который даже с ней - Мойрой Диане не изменял, взялась в узелок где-то здесь, около середины пятидесятых градусов северной широты и точно в точке тридцать семь восточной долготы…

(Внезапно в ушах у Миши зазвенело). Здесь. Перед домом на Котельнической. В котором его ожидал страшный суд оценочной комиссии в лице Лаврентича, с одним исключительным из двух вероятных исходов: удовлетворить или отказать… и приговор обжалованию не подлежал… И зеленые крокодильчики уже побежали-и-сжали-ли-литое сердце Миши невозможностью измельчения, излечения, извлечения лучшего кадра его короткометражной (во времени и пространстве) жизни... одиноко-ничейной, до дна не текучей, одноклеточной… от почек до точек одна лишь моча и молчание от вздоха до вздоха… Пока…

Пока Диана вытирала его красно-серую физиономию, Миша наблюдал тень (нет, не от зеленого крокодильчика, Такие - тени не отбрасывают) от сонно-склоненного фонаря, которая шла по направлению к Колокольне, будто за привидевшимися Мише призрачными фигурами старцев. Перелетая Кашели и пересекая Яузскую улицу, минуя Астаховский мост, он вглядывался в продолжение Яузы, бегущей, насколько ему было известно, вдоль беспризорной Хитровки и сиротливо стоящего Андрониковского монастыря к постаменту достижений всесоюзного народно-партийного хозяйствования. «Какая застойная, заросшая, забытая за поворотом река»: думал Миша. В его мыслях медленно текло еще очень и очень и очень много бессвязных прилагательных от глубоких анналов истории до не глубоких Ниглинных труб…

Миша не считал себя человеком начитанным и статным человеком он себя не считал. «А кем же тогда?» - спросил бы его любой рассудительный и здравомыслящий… Вот и Миша спрашивал себя о том же, все больше теряя эти самые рассудок и здравомыслие. И силясь ответить, все больше убеждался и само утверждался в том, что он лишь простой штатный, говоря литературным языком: «Шамашедший», «пережевывающий чужие мысли», «читающий и пишущий о том, что умным давно уже известно, а глупым – неинтересно», «переливающий из пустого в порожнее».

«Нежнее, Антон Палыч, нежнее бы» - поежился Миша, до жжения в горле, раздираемый на цитаты собственным воображением…

Его взгляд, вобравший в себя все его внимание с головы до пят и существенно обогнавший зад, сорвался с отливающего серебром купола колокольни и, рассеяв пелену боли и облегчения, лег на плечи Дианы. И, следуя за ней, увлек Мишу по тесной внутренней территории. Она отличалась от, привычных для него, дворовых территорий не только наличием гаража, но и абсолютной закрытостью от внешнего мира, ограниченностью излишне возвышенной, напряженной как тетива, перспективы срывающейся по обеим её сторонам в глухие тупики… (отчего у Миши язык не поворачивался назвать её дворовой, не более чем внутренней…)

Только два узких арочных свода, подобно бойницам, выходили к реке Москве и Яузе, вдыхая, принадлежащую им свежесть и выдыхая удушливую хлористую затхлость, облепившую желто-зеленым больничным налетом зависти, все рельефные выступы этого имперского строения. Недружелюбного, самовлюбленного, готического, го-го-го-господствующего над расплющенной нервно-гогочущей площадью, окованного по всем фронтам Ростральными колоннами, украшенного, волею Чечулина, чучелами греческо-отеческих богов и во фронтон увенчанного Расстрельными списками с легкой сухонькой ручки Главного хозяйствующего субъекта, тонко чувствующего Архитектора социалистических душ и (выше бери) самого громовержца Перуна на черноземном троне...

Чертами которого, за порогом миллениума еще станут, почерневшие от копоти, дубовая кара, дубленая кожа и эта скалистая гора… резче скажу (подумал Миша) - сажу смахнут, корку сморгнут, шкуру отмоют, выдержат в дыму, подмажут жиром и с миром… имя Пируна возглавит список богов поднебесного пантеона, Крестителя всея Руси, Князя Владимира Красно Солнышко… а там, глядишь и второй над земельный елейный на Москве заложен будет.

«Слышь прыщ, Отсебятину не гони!» - засипела на меня тень и надвинулась, вплотную прижав к холодному, плотному, стальному чему-то… «Мысли за чужие, исторические, не выдавать. Понял?»

«Понял – понял, я-я плодоржу?» - промямлил Я.

«Валяй» - лениво протянула льняная тень: «Время не ждет…»

«Будет, будет тебе Миша… Встряхнись, почти пришли» - потрясла его за рукав Диана и потащила в сторону центрального подъезда. Из гаража показался сутулый человек в кожанке и взяв под козырек (все Мишино философское спокойствие), удалился быстрым шагом в темный проем дальней арки, и скрылся на набережной Москва-реки, оставив по себе недобрую, безветренную, внутреннюю робость Миши и величественный, вечерний мрак внутреннего двора, обрамлённого шикарной Марксовой бородой и Ленинской кепой серого незнакомца.



Центральный подъезд центрового дома по смещенному центру Котельнической (что там «встретил») взял на прицел смущенного Мишу тяжёлыми дубовыми дверями и центробежными движениями бедер пожилой мадамы, с ароматом хлорки. Взращенной, видно, из хорошо знакомого Мише, семейства Буковых. И утянутой узким болотным платьем в застиранный белый горошек, словно в густые краски вековой, вечнозеленой кроны с мелкими желудями. Домашняя - как нянечка и дотошная - как повитуха, Вахтерша приветствовала их молча, виляя величественным задом величиной в проем. Диана тактично кашлянула. И старушка, не меняя ракурса, прошепелявила, размашисто шаркая щетинистой шваброй и парой негнущихся ног, что-то похожее на следующее:

- «Шас, молодеш, пушу вас».

И шутки ради, пощекотала шваброй Мишины лодыжки и нервишки. Жаль, и так хлюпающие лужей башмаки, не дали Мише откликнуться, достойным этой барышни, шутовским приветствием, на языке, чистейшем, как её швабра. (Скажем те, сударыня – благодарствуйте)…

- «Здравствуйте, Капитолина Иванна!» - Звонко поздоровалась Диана.

- «С-нан-суйте» - згундосил Миша, дыша в платочек.

- «Здрасьте - Здрасьте» - протянула Бабуля, провожая их долгим взглядом опытного следователя по особо важным делам.

Мишу не столько поразила величественность холла с живописным куполом (величественность здесь была во всем, даже в заду у вахтерши), сколько неестественная чистота и аккуратность царившей здесь торжественной… пустоты. Углубленной и усугубленной белыми углублениями по обе стороны, в коих покоились красные знамена союзной сверхдержавы. Союзы. Миша. Не. Любил… его, как мы знаем, пленили шустрые прилагательные, хотя и в них уже, как и в Яузе, кишмя кишели, как бы, вводные так сказать, пресно-водные, собственно говоря, вредоносные, а именно, па-ра-зи-ты, понимаешь, в довесок, профессионалы художественного слова давно рекомендовали ему сократить, а лучше и вовсе воздержаться от использования прилагательных: «Сказуёмоё, скажу я вам, не надлежаще подлежит – и точка», «Шляфуйтя, такскать, рифму», «По чину, понимаешь, - строчка…».

- «Ржавчина…» - резюмировал Миша свои первые впечатления, указывая на Скобу и Навершие, закрепленные на древке ниже и выше знамен, соответственно. Он обращался не к Диане, скорее к этой самой «ПустОте», которая при всем своем внешнем великолепии, дышала замкнутым пространством и спертым воздухом больше, привычных для Миши, мрачно-аммиачных подъездов, богатых выбитыми лампами, стеклами и резцами.

Пока они поднимались на грохочущем лифте, отличающимся от виденных Мишей, лишь своим наличием в жилом доме. Диана инструктировала его о нормах поведения, приличествующих общению с Лаврентичем:

- «Внимательно слушай все, что Папа говорит, не возражай, не молчи, соглашайся, не препирайся»…

- «Понял» - ответствовал Миша, усердно вслушиваясь в каждое слово.

- «Желательно воздержись от лишних вопросов, на услышанное реагируй одобрительно, нос не задирай, на цитаты не разбирай, не препирайся»

- «Да-да, я уже понял» - с еще большим усердием, закивал Миша.

- «Обязательно смотри на него, не перебивай, не зевай… да, самое главное отвечай на все вопросы односложно, главное честно, лучше правду… или помолчи… и не мычи, не мямли, не юли… и не волнуйся… и не препирайся».

«Я понял» - скрежетнул зубами Миша и кивнул, разве что, не защемив позвонки, но открывающиеся двери лифта, на Мишино счастье заглушили его недовольство, сохранив в благодарной памяти Дианы лишь эту немую его покорность и смирение, заурядно истолкованные Дианой, как верность и согласие.

Ослепленный ярким лучом света под купольной лампы. Огорошенный Миша вышел на середину сферического холла. Привычно отдышался, собрался и огляделся: «ни связок, ни колясок, ни чего, что говорило бы о существовании Человека Хозяйственного, в этих стенах не наблюдалось». Свернув направо, Миша уперся носом в очередную дубовую дверь. Только сейчас его сознание, буквально, наводнили вопросы о существовании семьи Дианы, до её рождения и вне её ощущения. Он пожалел, что пропускал мимо ушей долгие нудные рассказы о предках, ведущих свой род чуть ли не от Рюрика, если считать им того, бородатого в папахе рубаку, а летоисчисление отечества вести от рождества Ильича или сотворения революции. Он робко тянул борщово-нафталиновую историю, стоя носом к запертой двери… И спертый воздух лестничных проемов дышался ему сейчас райской свежестью. Ручка Дианы коснулась дверного звонка и осиный рой сорвался из улья на встречу непрошенному гостю. Миша напряженно вслушивался в шумно-скрипучую тишину и, честное слово, предпочел бы медвежью берлогу этой дубовой двери… Диана взяла его за ручку железно-нежной хваткой и терпеливо перевалилась с пятки на носок… Вот она, спешно думал Миша, Девичья коса, Румяная краса по мою душу…

Щелчок. Смычок. Музыка. «ti-ti-ti-ti»… «Входите!». Грянул раскатистый трубный бас.



Об авторе:


Каплан Даниил
Логин: DaniilKaplan

Последнее посещение сайта: 6.2.2012 в 12 час.
Публикации на сайте (10)

Последняя прочитанная публикация: Валентин Катаев и Журнал Юность (автор: DaniilKaplan)

Послать сообщение







Оставьте свой отзыв (0)
 



Текст данной публикации размещен пользователем admin: Чистов Дмитрий Владимирович

Для навигации по текстам, относящимся к данной теме используйте оглавление, представленное в левом поле.

Обсудить текст публикации "Мышление Миши или Дыша под знаком «Ша».
("Раб Лампы" - продолжение №2)
" можно " на форуме данной публикации. В данный момент отзывов - 0.

Для обсуждения темы "Рассказы" можно " на форуме этой темы. В данный момент отзывов - 0.