Рассказы

Автор: Каплан Даниил

Пятая графа графомана Гофмана...

Просмотров: 995

Вы 996-й посетитель этой странички
Страничка была создана (обновлена): 2012-02-06 12:37:23



Пятая графа графомана Гофмана...



Автор: Каплан Даниил



Пятая графа графомана Гофмана о том, чтО стОит пИсать в бессоницу
или простыня простых нот.

(Исполняется на далекий мотив однокоренных народов средней полосы России, для сложносоставных даю музыкальную справку: «из Ливерпульской гавани всегда по четвергам суда уходят в плаванье к далеким берегам», кто не успел советую мыслить альтернативно «Бразилия нам – враждебна, нам дружествен – Иран». «Я не хочу в бразилию, мне хочется на Бам»)…


От что вам мистификация истории - массовая истерия в чистом виде… Бес мне под колеблющиеся мои ребра если я навру, кому ж такая бессовестная оная ночная присниться может, жжется, словно на углях лучина тлеет, в горло луженое абсентом лжет , што песня льется на половицы с латиницы – горькая полынь. Сужу по-се-бе-ссонница-це-цу циркулем марает под глазами моей истории темные круги, выгибает язык в гиперболу. Господи, сколько же еще представится мне этой острой иглой за законный мой, под заоконный сон цепляться. Склоняться по падежам в пижаме, метафорой метаться, ежится ежом, в пуховых шторах камышовых мух шукать, квакать как бородавчатой жабе болотного цвета – веда-веда-веда-веда. В-Е-Т-О! А то это, скажем те вам, - не Аюрведа на ветру в добром здравии.

Раз чихни, И ари-вуар пеньюару мадам и не орать, хоть в платок дыши – спит дитятя наше сокровище. Цветущей стабильностью невесомо-насекомо-искомой несвойственной юности сонностью само-самостью старо-эллинского эпоса – выстрелил язык хватил, перепончатый, муху ту мохнатую и в гортань слюнявую свернулся пла-а-а-вно. Воняет то как, Манька – тащи пеленки. Эх, кикимора, хоть платок штоль повяжи, растрепа рыжая, аж рядом жить с тобой тошно, што Мамай прошёл и дыши, говорю, дура - шёпотом!

От малец, гляди какой, корчица, а?! Манька, гляди, весь в отца пошел (отчима)! От чего, скажи, он там себе, интересно, думает! Не можешь, мать еще, а вот я скажу, о жизни он думает во што: в жизни главное – принцип, а главный принцип – долгая жизнь, что значит – иметь знание за неимением всего лишнего, только принципиально главное…

И что же, Машка, в нашей жизни главное? Главное на полу согнутых не склоняться. Как знак вопроса, росой на сорняке рассветную мякоть смачивать до крупно калиберного зернения некалиброванных экранных полотен Моне, Мане и манной (небес-импре-сионисткой, с упором на третий корень) вязкой каши с комками, что по локоть зевком-за-зевком в глотку ком непомерной мерной ложкой дозирую, жирую до ложной спайки желудка да кишечного тракта: «жрать меньше надо!» добавка-а-а-а - а ты не думай, просто надо. Простыня-то как пропотела, точно кастрюля в конденсат, горчит малость, как пилюля, люблю я чтобы пригорало, а чтобы нет – ловчее надо: отложить все прочее, одолжить соль, прокручивать… черпать - спать по норме. Две сыпем – три стынут – шесть в уме. Помножили… пре-умножили… И главное, чтоб одежно подытожили - хорошо да тепло и быстро: заварить-варить-валить все в одну харю, и что – что не пью, чаЮ раскочегарю на маслах сивушных, дышУ парАми, душУ пА-р-р-ами…

А ни пора ли нам звонко-глухим бронепоездом (АУ-АУ-Ам!) до платформы малый Большевик поедом дымить от паразитов, тов. Тараканин, тов. КомАрия, тов. Мухинков, тов. Клопонин, тов. Кто-таков… и до последнего тов. Кто-такова-таковского-таковошвили раз туды их –грубера (Таких угробили, а ты спи, спи лялечка) Вот помру я, все тебе в наследство станется.

Фамильная моя Моль шифонерная - шорная моя, офшорная моя, прием-прием раз-раз, БерИ-БереИ-БерендеИ – ряды поредели, а мы раз и помножили и недели не дели… дили-дили-дили дон, разгорелся кошкин дом: «Ган-Дооон», душа моя невинна (ау-ау-ау-а) – «пью и писаю, пью и снова писаю» по ночам длинными рекламными речами, чаферю программными тезисами (юристы мы), этакими отварами бумажной мутной жижи, жи-ши пиши с буквой «И», о мудрость школьная моя, я мягчить не стану, я тверже стана Титана в твоем купе, что «уж замуж не терпёж?» родная. Еех:

«Лучше учим мы сольфеджо, когда лупят по ушам». От она Советская моя мудозвонная. Лучше нет тебя, не-е-е, я себя запятыми не запятнаю, не-ееет.

Не-не, родные мои, вы поверти слову моему вязкому – на слово, это я еще фильтрую. Вы дурного не думайте, я не халтурю, не дурю, не ною, и просто, доверительно так, скажу кто ж еще так, поверит мне, а? Частушному, на слова-а-а-а! Валетин мой святой, Валя? Я дУрочка… (а-а-ай-й-й, не подумайте дурного), я дурочкА то не валяю, я вообще не пьющий, лишь по ночам закусывающий лишку за щеку, спешно, на мешках – дело молодое. Ты не чурайся телесами моими, душенька, в душе я тощий – струна одна, дубленая морщина, лощеные мощи. И привязной мой под ремнем – не мужчина, кремень, ну-у-у. Ну, не молчи, чаво ты? Зевота?! А что б тебе, к желудочной стенке приштопало… Баба язва, даешь залетные – Эех:

«Станица, ты новая станица, веселая станица Казачина моя»… Где ж ты, Краля.

Луга заливные – потроха, сельдь под шубой, теплой, норковой… Ой-ой-ой-ой родная, почто уходишь – обижаешь, ухом не ведешь – уходом ведаешь. Ишь ты, стерва хладнокровная. Ну даешь! Ехидна-я, Гадюка-я, крово-ядо-ядна-я! А я - скажу! Как по лекалу обуженный, как на духу скажу, не шутя… ща-ща вот-вот, воздуха наберу и на духу не и-к-а-я, как мух давлю, слово я твое ловлю - каждое, жду часами, может скажешь чаво, а вот ты чаво - а? Обуза-лебеза-бездарная, а я может вот чаво – как встарь басата хворая, блаженный я. А что б тебя, штопаная душенька моя – алея мне от тебя светит во святая святых! Ну что ты, кадык мой смотри, как заходил, эт тебе ж песня льется, пусик… «Це либидо дусик». Дура ты – те слова не давали. От лебеда, от зелень… Ты соль поглощаешь галлонами, сахарком мешочничаешь, барохлишком, а мне, мне, а? Жисть мою как тряпье свое поганое полощешь. По живому сечешь. Пресно мне! Колени опухають! Друг! Где друг мой?!

Гален, где ты? Излечи, Клавушка! Уж стоит ли под подушечками моими дымится, одумайся Клавушка? А что, Валя! Будёшь И. О… ш! ш! Чур не щипать, не щикотать, не-хи-хи-хи-хикать… Сюрьезно – тать, снизошло на меня, мать, озарение. Клава ты, вот что ж сразу – отстраняешься?! А я денно-ночно сутками, сучьями, сохну по тебе, хотя по Клавам, мать, шоб ты знала, не сохнут… А что б те здохнуть, могу и охолну-ох-ну и ну… От эта буфи-футы-фория-фурия. Афродита моя!!! Хочешь ниц поду, на колени мазольные мои, и харкал я на фигуру на всю от матерИИ речи до мата той нашей последней встречи во всем великолепии всевышнего – его, в смысле, партийной стати.

Кстати! Кофточку тебе добыл, родная – чистый шелк! Такая у одной тебя. Вот гляди, гляди на бирочку: «Шелк – у пятнадцати процентов», подразумевается тут: «населения», это, душа моя, читай, что у тебя одной, такова форма нашенского отечественного чистописания. А статистика, Клава, шоб ты знала, у нас не кусается – это Статика, а тут, погляди, чистый шелк! У, Што ты, Я – не без идейный. Я – анга-шшш-ированный. Ш! Скажу за между прочим, так, ближе к ночи. Гарантированный результат!!! Так, если что. Несумнявайся, Я ж – спертый мат в сухом остатке, ну, да, не безупречен, так то ж фигура речи. Я – мудр, как Сократ. И на допрос, как на базар, так я того – цикуту залпом и тем-меп-пеп… куда-там, во общем всем со мной, темныя.

Да я сто крат был на любой доске в шаге, от этого, как его лешего, «Шахимата», во-о-о што! Еще бы не Зевок, так тош я по усталости, по недосыпу, пу-пу-пу, по этому… И не засыпался, не засыпался - заспАлся… Я заспАлся, знаешь ли Зина… Зина!.. Эй, Клава! Ух память, мать моя… как там тебя, Валя! Ты таво – не перевери-вири-вирай, знай, говорю, шо говоришь, су-ууу-конная моя парнокопытная. Верен я тебе, Валя, блин! От, говорили: «Душа-душа», «зовет-зовет»…. Ууу, аж живот свело! От же довела! Щаб овдовела! А?! Королева-коровелла-коровушка моя, счастлива б была?! «Душа, говорили, ох хороша, а что до дела – ширшава, хуже овода. (Вода! Давят Своды! Воды!) Сводничаешь ты до кончиков фаланг, с флангов время все ЗА ходишь, хоть раз бы против воздержалась. В веках ведь не отмоешься! (Тяжелеют они, Клава, – вЕки наши) И до щиколоток не отдышишься ни в какой лоток бумажной браги. И ни гу-гу, то ж как гикну куда следует! памяти у тебя, на два гига, думать надо - а жить на што? Охота што ль в гусиной коже, да телячьей нежности?… Мазохистка ты, Маролистка… Квартплаты лишняя строка. Кстати!

Кати еще листка мне, во чернильные нависают тени! Вдохновляют на строку - Писать надо! Уйди! С головой говорю! До дыр говорю! До пудры! Сотрись с лица – дура! А, што б тебя! Усё-ё… Тишина… пишу я. Ты молчишь – я пишу. Точка. Так. О – вот-вот, так-так, эх, не пошлО. Со слога, говорю, ударение не легко с первого. А все должно быть, тать, с первого удара!)…

Нет ну а, только мысля подошлА и тысля, своя тря рубля, у бля-бля-лякаешь по што зря… от так и напишу: «Бляснули Зори тихие…» (нет, это ж я так усну… Заре на встречу), о! «Однажды в студеную зимнею пору…» (нет, так не далече до опохмелу - умру от жажды) О-о-о, озарение, мать – варенья, сахарку, цигарку, горю, говорю, творю… Эх, вот же злыдня, как нужна не дозовешься, а как напьешься ты тут как тут… от жешь хмель непутевая, мыслю сморгнул. Раз моргнул. Два моргнул. Это ж так сколько трудов в туман. Вот у тебя маман-ман-маня, есть шо на ресницах твоих цапелиных ценного, окромя бревна, а? А у меня, ай-ай-ай-ай! Ат ты, хромАя бестия, сморгнула пала… Штоб тебе в дуло. Ох, смотри растяпа, до лаптя раздулась оная, терпениё моё, смотри же лапнет. Мумие мне! Фирменное. «Три топора». Перорально подрублю. С огурчиком. Налевай-ливай-вай-вай, хорошо пошло - шагомаршем… ох, скушно мне, Маня.

Скука она, как органный гуд церкви. Глубока, что море Черное в одиночестве своем. (сюда слушай, Машка.) Ох как плохо мне - хаос не соответствий. И льются, льются, льются (ты наливай-ливай-вай, от хорошо) утробные, органные… от… как бы… многограненые… аки бздохи оргий посуху. Но мне не по себе там, Маня. От, спрашивается, где гигиена звука?!

Телу, телу дышать должнО! Хоть по пол вздоха на золотой оси, хоть по пол пригоршни и чтоб не до одной какой осени, груглогодично – чтоб горизонты раздвигать, далеча, хоть вон, до ближней дачи, хоть до дальних столбов. Раздолье, Маня! Што?! От интуристка ты, Инглишом интересуется?! Это ж щас на зарАз, тама нас, Тамара, подследственные обучают, от хошь до середины сосчитаю, я б даже фразы эти на поток поставил, в разу усиливает вооружение наше. Ты вслушайся Маня, представь: входишь ты и повелеваешь: «вам тут сри» и они скоротенечко на раз два три и рассчитались по нашему, в середине же и того проще – пиздюли следуют, а концовка такая зычная «севоняйте», это семь, девять, десять по нашенски. От так от, Маня! Чаво – восемь? Не эт Манюш хрестоматийно – как к ним не подступишься, ейт, ейт, ейт - бесконечность бития. Эх дочка, вот как тебя щас объяснить это, ну представь сидишь ты в этой, как её – Инфити нашей, а он у ног твоих Зеноном ихним капитолийским кряхтит, выйти, в как его, Интернет, пыжится. Шо? Как мы так жить могли? А шо не жить то нам: то музыку лабает Эдди Рознер, то лекеции валяет Лихачев… Не жисть – малина! Марина, суда иди, говорю! От. Анд вонт ебаут ю?!

Не ломайся, говорю. Ах, вот Бес тебя третьего ребра, шас так часто бывает. Аж до сентября стою в строю в горизонтальной коленно-локтевой к стене спиной, как этот, штоб его, новоявленный: банковской ячейки забытый пин-код. Пушистого пинаю, подлокотника… встаю и походя досыпаю-ссыпаюсь-просыпаюсь… Крупой рисовой в дуршлаг, промываюсь, варюсь с боку на бок, под каблуками основных блюд, да специй. Постель поправляю постным картофелем с тефтелем заспанных телесов. Старое тело дремучих лесов средней полосы России. Сплавляюсь по затопленной потом простыне, простыну, простелюсь к низине дивана в равнину-ну-ну минукающей шестерни. Сними – усну. А, всё не сплю. Сна не в одном глазу (Разводило во детское, как то, мальчик-девочка, помнишь Машка, под сосной в лесу: спили – сосну). Ну попроси мне еще, усе вернешь! Просекой завалишься… до тыши процЕнтов.

Стучу костьми ложусь – ежом ежусь, переваливаюсь словно блин в масленницу, и мокрым носом лис какой в меня возьмет и тыркнется, никакой субординации. Холодно до ног. Опять не смог. До морщин лица, до желтизны зубов, до зубров сбитых, до мамонтовых желваков, до жевательных мармеладок пещерных барышень накрахмаленных, в чем Бог дал, а я не смог, и потянулся черной полосой слой густой смолы в мои легкие, как ходоки в смольный… И чую я, смог – Смог, Манюша, с нашей улицы…

Цып-цып-цып-цып-цып-цып-цып. Цепляюсь по новой за свой сон… до осени, его ни в одном глазу. Грудная жаба душить. ВстАю-стАю-СтАнАю, А-а-а-а, что не попадя, походя, я – бессоница и каракатица… пятится пятница по всем пяти предложным по падежам в пижаме склоняется, де пока не треснет небо надо мной одним… о дни мои!... Апосля хоть потом, а щас, Не Ной, иди к черту в тот, семинедельный шестой, препозитив предложный. Што це такое? Нет, ну думать надо, да? Вот я понимаю: Есть/Нет, Давать/Винить, Сотворен и Доволен! Семейная, скажем, жизненная идиллия вся моя тому пример! Не чета нам шестой этот, предложный трипперный, нечета, те.че. ка. Сколько живу на свете, слышь Мань?! Сколько живу, ни разу, ни в одном глазу, ну хоть какая скотины бы предложила хоть что! Все то испрашивает, вымаливает, повелевает. Вот только ты! ТолькотЫ, говорю, тетеря! Всю жисть стояла хоть и в повелительном, все ж наклонении. От мать моя, потерянное время, пойти штоль соснуть до петухов! Эх, нейдет он, сон чертов! Че, Мань?! Подумать о чем! О чем?! От дура баба! Я те о чем толдычу – не о чем тут думать! Спать. Спа-а-ать надоть!

А то он, сучий сон в сто тонн, что катион катиона, брата своего, оттал-кивается-кивается-кивается лбом моим в потолок и мы: и я и вы, явь и сны, вытал-киваемся-киваемся-киваемся все боком в лунное окно сливаемся… Лунная соната - сила моя нетА… Темнеет, словно сызнова сливной бачок наполняется в нем: днем и собачьим счастьем. Хороша она, штука эта бесовская - Бессоница. Бес оная, ионная, равно в любых агрегатных состояниях, ох – хороша-а-а-а! а сколько веры и лесу посеяно. Вот и нашей сырой земле – Экология.

Шасть, незаметно в забытье б, и вертайся в зад, в герметичной прогрессии, по квадратному метру окружности пола, дивана, одеяла: кто я? Маня, Валя, Зина, Клава, Мама, где вы!!! вот, Чего это я, а? От колыбели, от Отчего дома, до звона в висках до рези в промежности отколыбелил, белил не хватит грехи замыливать… а мне – плевать во все имущее во вне – нежности телячьи и ничьи больше-больше-больше-больше… Бьют дробный шаг настенные часы и дробное питанье пищевод. Желудочно-кишечный, что Владимирский, на них стоит и стоят будет Экономика нашей святой держ… держ… от не держание, шоб тебя в золотое жерло.

Вот и за полночь, что журавлиный клин, в оконной раме, мерещиться трещина, глубокая, глухая, икото-харкающая до кровоточащей зевоты, сосредоточенно тянущая жевательным рефлексом мягкое брюшко мое, ладошками к подуш-ш-ш-ки…

Кис-кис-кис-кис… Тут кому што. Жабе – камыш. Бабе – шубу. Ей же - Крысиный шмон… в душе, щерится кошачьей лаской сонное царство, лицемерит, в лицах мерит квадратуру в круге моем: в углу - Комод: «Отделение равняйс, смирно, шагомарш». Левее некий Шкаф, широкий и плечистый кайлит в пыли лоснящийся ковер по полкам, слогам, срокам… владей мирской дорогой в шифоньерный рай… Правей вешалка, кошкодрал в овечьей шкуре, маньяк-поджигатель, окуренный предутренней зарницей, зарится на остатки моего покоя ночного, барыжит жиросжигателями далекой юности: ароматом кофейным, таурином, трауром (ой-ой-ой), ловит на живца, на мертвую петлю тюля, на больные нити бессонницы… Будто Бес мои ноги сам по половицам гноит - гонит ко входной двери, словно птица клювой в забитые окна ах…

«Ты птица моя гнедая моя степная птица Казачина моя!» Где я только не был, а что щас из этого быль и не припомню.

Пусть же льются белой вереницей мысли эти: Бес. Сон. Ницца. Гасят серый свет – темнеет на глазах, будто нырнул из стабильно-солнечных эмалированных ванн панельного рая в старые мои украинские черноморские глубины, обритого под седой хохол, Запорожья. Чтоб костьми моими удавилась, вся эта гнилая Татарва - Таврида: ставридой, обидой, видом на Храм православной право славной но уж больно долгой строкой слоговых лагерей - потерь… Херь – весь этот Сон, полная херь под созвездием Волопаса. Ицар - И царь. Какая, горький хрен, разница. Царственный Херсон – хриплый стон истории в цветных тонах, предрассветный час – зарница. Звонница в весках: ТрОица-ТроИца. Царственны сверла твои, Бош мой! Все видишь ты в рыночной нише шифоньеров барахла и книг моего распорядителя, пра-радетеля: Мон ПаПА, Мон ПаПА, меня мама родила со скрытым браком. Пакля, а не башка. От зеркало. От одеколон. От шифр жизни моей. Дурак в плаще - А как поет! Смотри дочка, шо покажу – у шо покажу… Болт, а! Видала такой – фирмА! Бош! Ууух штырит как! Штормит.

«Родимое море, шуми на просторе, тебя охраняет наш флот!»

Прошиб пот. Как ударение на слог. На мою голову падает ночное радение, черная дыра, как зрачки в белках, хоть рыдай, хоть ныряй всем телом в подушку… Горлом вперед. Руками к белому лебедю хлопая по заду опальным белым оперением: позабыв ленточку контрацептивом по себе меряет на гла-затыло-околоток, околоточный правит так, как орган смены власти поколений и в той же позе водит свой народ. Да не приидит, Моисеюшка, в царствиЁ-моё – красная зарница и какая другая… единоутробная. Маета, как мумие льется по пищеводу сухой жаждой, въедается в легкие едким временным ла-ла-ла-ла-ла-кан-кан-Комкон языком лакает, исследует информационное царство наше, от нее нам нищенствующим в горле ком – компресс жжётся, хлеще этого, а как его лешего, от старый стал, Предложного. Где ж оно, предложение то на продажу мне квадратных площадей этой последней моей панели, эмали, земли – от, это по мне «Совет всея Земли» - «Вся власть Советам!». Не поймали - не поймали. В городе Орле, у лондонском селе – дожди. «Подожди – дожди, дожди». От страна моя – эстрада, стара страта страдать в груди – изжога. Страты – шо болотные жабы, квакают по болотам-городам, усредненной выборкой за тонкими переборками бьют в перепонки нам, а на обоЯх осели… дождевые черви, да перепончатые жабы, виу-ви, виу-ви, с мандатом неба поймой заболоченной разливаются, с лацканом пижамы сливаются, от бы бросил кто реки вспять! Сорняки по прополотой квакают, как камыш –а золотой песок мой по медным трубам с окраин к центру сквозь пальцы улетучивается, хмурятся тучи, хмурятся… стучи/ не стучи костяшками по сердцу: тя-я-я-шко мне-е-ех, тя-я-я-шко… А мне, мне к утру не пищинки, ни пол тыщинки… щенки кошачьи по углам шукают мамашины соски, скребут под себя, между собой шушукаются. Утром утроятся. Омоются. Утр-Утр. Перифирия – Центр. «Э», Ю. Я… Алфавит иссяк… Стояк рвануло.

Во заливает, верно думаете вы. Затопило. Нет слов. Скажу я вам, усё реальность – того и гляди улов – буль буль: «Буль буль буль карасики-и-и те-перь де-ле-ма» Полундра, Машка! Ей-ех:

«Ты шашка звени стальная шашка свести родная шашка Казачина моя!»

Маня тащи кастрюли. От же лихо одноглазое, кудыш тебя понесло! От. Кого я обдуряю. А?! Померла ты, Маша-Маня-Маня-Маша! Отшабашила, дебелая моя. Пропил я, Щука, золотой улов свой – спекся Емеля – улёгся на бок. Так что Лола, у лобка подгорело. Горело. Грело. Рдело. Чело… Человечно. Как давеча помню. Вечерело…. Эй, шарманщик, вертай в зад свой ящик, крути как в юности - Еех:

«Винтовка ты меткая винтовка советская винтовка Казачина моя!»

Манит меня неизъяснимо черная ента копоть, белой опрометью, под красное то копыцо, ловчей товарищи – Гарибальдийцы, Аппининцы, Будоновцы! Наша враг не дремлет за горами – вместе мы – силище-еех:

«Ты сила врагов несметных сила рядов победных сила Казачины моя!» Где я?

Бессонница-це-цу-цы. Господи, сколько же еще? Не берут меня видно в рай то за графу мою тяжкую, еще краски те стенам растекаются, не подняться мне, не оправится, подо мною, золотой горшок ужо пулеметною лентою плавица… Не глуши мотор мой товарищ Мотор, еех:

«Вовсе не страшны ни зной не слякоть, Резкий поворот и…» - Прощай красавица!

«О Белла Чао, Белла Чао, Белла Чао!» (шо смотрите, пучиглазые, мене усе равно шо петь…)

Укачало, Мама! Папа сказочку! Кушать – попа – х-о-р-о-ш-о – о-о! Лошку мне-мне-мне-мне-ням-ням-ням-ням… М-м-м! Хеппи Энд… В Макдональс-с-с-с-с… (спит дитятко, спит кровиночка! И о чем она, плоть моя, думает?) Как в одиночке перышко, у нас там кстати Мать – полна коробочка, и все матерые Графоманы в законе, Гофмановеды вредители, Товароведы Боша… А я Людочка, просвещаюсь, стихи пишу, правда шопотом – хороша она, Любаша, царица наша, широкая душа, мать сыра Земля по степи, аки простыни стелется, не отелится, бурушка наша - «Бессоница»… А над ней - Поет и веселится счастливая столица…

«Эх станица – ты новая станица, веселая страница – Истории моей!»



Об авторе:


Каплан Даниил
Логин: DaniilKaplan

Последнее посещение сайта: 6.2.2012 в 12 час.
Публикации на сайте (10)

Последняя прочитанная публикация: Валентин Катаев и Журнал Юность (автор: DaniilKaplan)

Послать сообщение







Оставьте свой отзыв (0)
 



Текст данной публикации размещен пользователем admin: Чистов Дмитрий Владимирович

Для навигации по текстам, относящимся к данной теме используйте оглавление, представленное в левом поле.

Обсудить текст публикации "Пятая графа графомана Гофмана..." можно " на форуме данной публикации. В данный момент отзывов - 0.

Для обсуждения темы "Рассказы" можно " на форуме этой темы. В данный момент отзывов - 0.