Рассказы

НОВЫЙ ГОД

Просмотров: 437

Вы 438-й посетитель этой странички
Страничка была создана (обновлена): 2015-04-04 10:50:16



НОВЫЙ ГОД



Автор: В анкете не указал свое имя



Икота появилась у него сразу после того, как он проснулся. Проснулся он не по собственной воле и не по воле его утреннего люцифера – старого электронного будильника, который, начиная с 7.30, три раза с промежутками в пять минут голосом Муслима Магомаева пропел отрывок из оперы Бизе «Тореадор, смелее, в бой!» и в конце концов захлебнулся в собственном бессилии. Впрочем, кто такой Бизе и Муслим Магомаев он не знал, как и не знал своего отца, в наследство от которого ему и достался этот будильник. А разбудили Максима ласковые руки матери, которые щёлкнули выключателем в его спальне, где он, как положено добропорядочному сыну спал после прошедших выходных в своей кровати. Мать хорошо знала и кто такой Бизе, и кто такой Муслим Магомаев, и очевидно, что она хорошо знала отца Максима, только избегала о нём говорить, так как он бросил её с ребёнком на руках в самом начале готических девяностых и уехал в город Пушкино Московской области. Ну с кем не бывает, в наше то трудное время, Москва слезам не верит – двадцать три года Максим рос без отца и дальше рассчитывал жить без него. Но если уж совсем быть честными и справедливыми и погрузиться в неизвестные Максиму подробности личной жизни его матери, то как раз наоборот, это она бросила отца Максима после недолгого сожительства в городе Пушкино, куда он её привёз после свадьбы, и сбежала с годовалым сыном назад в Москву, так как обладала доставшейся от бабушки Максима пожизненным титулом коренной москвички и двухкомнатной квартирой, расположенной на тринадцатом этаже дома в спальном районе, в самом что ни на есть Гольяново, квартирой, из окон которой открывался романтический вид на МКАД. Причин для такого решительного поступка было предостаточно, и все они сводились на личности отца Максима. Отец Максима не был ни брутальным водителем-дальнобойщиком, ни лётчиком-испытателем, и не был даже капитаном дальнего плавания, а был инженером ставшего никому ненужным после перестройки НИИ, ставшим убыточным под натиском ветра перемен, о котором пели в то время с телеэкранов слащавые Scorpions, а также полным безвольным мудаком, каждый будний день ездившим из Пушкино на плохо оплачиваемую работу на электричке, ничтожеством, неспособным хорошо заработать и устроить себе жизнь. И жил он в Пушкино на своих сорока трёх квадратных метрах хрущёвки со своей мамой, свекровью, больной на всю голову. Ну последнее может быть и предвзятое мнение матери Максима, но других свидетельств мы не имеем. Как могла она сойтись с таким неудачником и, более того, забеременеть от него, этого уже никто не знает, не знает даже мама Максима, а знает только всемогущий и беспощадный Эрот, лук которого надежен, стрелы точны, но выбор непознаваем.

Процедура внезапного пробуждения после беспокойного сна, спал Максим тревожно, сопровождалась риторическим вопросом матери: «Та-ак, а сегодня кто работать будет?», и застигнутый врасплох безжалостно ярким светом энергоэкономичной лампочки сонный Максим стал сам себя мысленно переспрашивать: «Кто…работать…кто…сегодня…будет……РА-БО-ТАТЬ». После долгого колебания, другой кандидатуры, чем он сам, он не нашёл. Он поднялся, спустил с кровати ноги и сел. И невыносимая тяжесть бытия всей своей утренней массой обвалилась на него. Он икнул. Его сон всё ещё надежно занимал последний незанятый форт в сознании, пока ещё удерживая штурмы разбуженного разума. По ту сторону этого конечного рубежа были какие-то дикие женщины, их пляшущие тени от костров и что-то первобытное… Сами же пассажи и пируэты сна стали уже недоступными рассудку. Максим только точно знал, что он видел кошмар. Он икнул ещё раз и попытался вспомнить финальные подробности вчерашнего вчера, но он не вспомнил ничего. В начале был бар «Дин-Дон-Дон» в районе метро Арбатская, были его друзья Денис и Роман, такие же лоботрясы как и он, алкоголь естественно присутствовал в больших количествах, сначала виски, потом ещё виски, и ещё, и ещё, но нет, уже не виски, а горящая самбука, а потом виски продолжилось, и он сбился со счёта, были официантки в чёрных стрингах, одетые, а точнее, раздетые, под ковбоев, были видны их привлекательные ягодицы, у одной сиськи были небольшие, а у другой вообще их не было, был кутёж и гогот, рюмки звенели, выходили несколько раз покурить, потом появился кальян на молоке, вкус сливы, и ещё виски, но уже с колой, были разговоры, о том, как денег много заработать, и о машинах, и о тёлках конечно же, что было взаимосвязано, а нравилась ему Алёнка, потом был прощальный чёрный кофе, гардероб и были белые облегчённые сигареты, у самого закончились… Ещё что… Мутило… Была прогулка по бульвару… Прощание с друзьями… Ромчик, а дай-ка я тебя поцелую, ха-ха-ха… Спуск в метро… Потом что было… Кажется, он ошибся станцией и вышел не там, где надо… Но между метро и домом, как не напрягался Максим, был кромешный, пугающий мрак, как сказала бы слепая пророчица Ванга: «А дальше ничего не вижу, темно, темно».

Максим сидел на кровати, тупо смотрел в пол на узоры старого ковра и перебирал в своей памяти осколки вчерашнего вечера, которые постоянно смешивались в его сознании с остатками ночного кошмара. Он снова икнул. Во рту надёжно закрепился вкус вчерашнего алкоголя. Чувствовал он себя, мягко сказать, не очень. В бой, как тореадору, про которого пел неизвестный ему Муслим Магомаев, Максиму решительно не хотелось. У него было возникла минутка слабости, в течении которой он обдумывал коррупционный вариант с элементами мошенничества, а именно, покупку больничного у знакомого врача, но он вспомнил, что всего только полторы недели назад он прибегал к этому спасительному средству и дважды в одну и ту же реку он войти не мог, ни диалектик Гераклит, ни, особенно, его начальница, Екатерина Павловна Подхватилина, такого поведения не одобрили бы. К тому же к Новому Году он под принуждением этой самой Екатерины Павловны взял на себя обязательство сделать одно важное для неё задание. И сразу же на своё обещание перед этой строгой женщиной, он, как за ним водится, забил, а две прошедшие недели за компьютером посвятил своим делам. То есть халтурил, писал на заказ со стороны. Работал Максим не писателем, ткущим пелену майя для своих читателей, и не журналистом, правдой и недоправдой зарабатывающим свой чёрствый хлеб, и даже, нет, не угадали, не поэтом, а обычным программистом в финансово-экономическим отделе, то есть шёл по стопам своего безызвестного отца, на которого внешне он был так предательски похож. Столь большие сроки выполнения задания он обосновал перед Екатериной Павловной его чрезмерной сложностью. И задание действительно было сложным, и оставалось у него на его выполнение, с той самой минуты, когда он вчера открыл дверь бара «Дин-Дон-Дон», расположенного возле метро Арбатская, ровно минус двое суток. Можно конечно задаться вопросом: «Макс, дружище, что за фигня, зачем было так опрометчиво много пить вчера, если ты знаешь, что тебе завтра на работу, где тебя ждёт трудное и ответственное задание?», но сейчас его состояние не располагало его на ответы, хотя они были и известны. Максиму было всего двадцать четыре года, а этот тот возраст, когда ставишь над собой эксперименты, сущность которых можно лаконично изложить фразой «а что со мной будет завтра, если я сейчас выпью ещё одну рюмку водки». И в этом возрасте содержимое твоей персональной аптечки не вываливается из предназначенного для неё ящика на облезлый пол твоей кухни, и тебя не смущает темноватый цвет твоей утренней мочи, так как печень твоя пока что находится в хорошем состоянии и отлично справляется с большими порциями вчерашнего алкоголя, который приносит преходящее веселье и сиюминутную радость, которых так жаждет молодое тело. Ещё тело жаждет и любви, и второй причиной опрометчивого поведения Максима, как повелось с библейских времён, была женщина, а, если конкретней, то это была Алёнка, высокая худая шатенка с длинными волосами, грудью второго размера и чувственными полными губами, мечта художников эпохи Ренессанса, а в данном случае, его мечта, от которой пахло смесью ароматов инжира и клубники, у которой была стройная безупречная фигура, которая работала в соседнем офисе и которую он постоянно встречал в лифте или в столовой, и в которую он был влюблён с первого взгляда, но несколько месяцев не решался с ней познакомится, хотя она ему очень, очень нравилась. Осмелился же заговорить с ней Максим всего неделю назад на обеде, и даже, под предлогом интереса к её работе, обменялся с ней визитками. Но с этого момента он старался не попадаться ей на глаза, так как очень стеснялся ей позвонить и пригласить в шумный бар-ресторан, тот самый, что пристань загулявшего поэта, в котором он бы обязательно раскрыл перед ней все грани своего интеллекта и остроумия, пил бы с ней за столиком с двумя горящими свечами её любимое французское шампанское Piper-Heidsiek, которое после водки ударит ему в голову, шутил бы, танцевал бы с ней, и на последнем медленном танце пьяный прошептал бы ей на ухо безумные и страстные слова, и потом они поехали бы на такси к нему домой, нет, дома мама, поехали бы к ней домой, или в другое место, где будут только он и она, где он сразу на пороге сорвёт с неё одежду, и они, торопясь, упадут на пол в прихожей и… дальше сладкие грёзы Максима переходили в сферу плотских наслаждений. Короче, она бы ему дала.

- Максим, ты опаздываешь, – мать, проходя по коридору, заглянула в нему в комнату.

- Иду, иду, - Максим, очередной раз икнул, поднялся и наконец-то пошёл в туалет.

В туалете Максим, в белой майке, в приспущенных чёрных трусах, в носках, которые он забыл снять со вчерашнего вечера, икая, долго мочился, стараясь не промахнуться в унитаз. Руки его дрожали, а голова, к которой сердце равномерными ударами посылала приливы боли, кружилась. Закончив мочеиспускательный ритуал, он направился в ванну, где умыл лицо холодной водой, горячей не было – особенности системы местного водоснабжения не позволяли ей зимой утром быстро дойти до тринадцатого этажа. Потом Максим интенсивно и скрупулёзно почистил зубы, выгребая жужжащей электрической щёткой из закоулков рта остатки вчерашней закуски и сплёвывая их в поток воды, струящейся из крана. Времени принять душ не оставалось, и он, слегка нагнувшись, помыл подмышки. Разогнулся, и струйки воды сразу стекли по его худощавому телу в трусы, тем самым причинив ему дискомфорт. Уходя, он задержался перед зеркалом в ванной и растянул свои губы в гримасе, которую вряд ли можно назвать улыбкой радости и счастья.

В прихожей мать в свои сорок пять по инерции густо покрывала своё лицо косметикой перед трюмо.

- Ты где вчера шлялся? - спросила она его, не отвлекаясь от своего процесса.

- Отстань, ма – буркнул он.

- Все джинсы были в грязи, я их в стирку кинула, одень новые.

- Хорошо, ик, хорошо – Максим постарался закончить этот неудобный разговор и проскочил на кухню.

На кухне его ждал завтрак и дикторы развеселого радио, которые неуместно бодрыми голосами чирикали обыденные глупости. Было очевидно, что не они провели вчерашний вечер в баре Дин-Дон-Дон в районе станции метро Арбатская в компании друзей-собутыльников и что они отлично помнили всё, что происходило с ними вчера.

- Максим, до вечера, я тебе ещё днём позвоню, - мать, не дождавшись ответа, хлопнула дверью. Макс выключил радио, чтобы позавтракать в одиночестве.

Наскоро запив глотками спасительного кофе яичницу, поджаренный тост и выдавленную дрожащими руками из блистера таблетку спазмалгона, Макс стал снаряжаться на работу. Удивительно, но свои очки он обнаружил целыми и неповреждёнными, сложенными на тумбочке за изголовьем кровати. Удивительно было ещё то, что он их вообще обнаружил, а не оставил их как обычно где-нибудь, находясь в невменяемом состоянии. Стоимость новых очков была устойчивой статьёй затрат после таких тёплых встреч и почти всегда дополняла его вчерашний счёт с перечнем большого объёма алкоголя. Максим сменил майку, трусы, носки, одел новые джинсы, заправил в них поглаженную заботливой матерью рубашку, натянул через голову джемпер и сразу же устал от произведённых им действий. Его бросило в пот, он сел в коридоре на ящик для обуви, зашнуровал на ногах кроссовки ADIDAS, встал, повязал на шею шарф и накинул чёрное пальто, которое в этот раз показалось ему очень тяжелым, как будто он одел не лёгкое демисезонное пальто, а доспехи средневекового рыцаря-крестоносца, которого ждал долгий и трудный поход. Облачившись, он вздохнул и вышел из квартиры. Но это был фальстарт, дойдя до дверей лифта и поняв, что ему чего-то не хватает, он вернулся за сумкой. А это была плохая примета.

Компанию в лифте составили соседи по десятому и восьмому этажу, которым он соврал про доброе утро. Сосед по десятому этажу, розовощёкий мужик-кабанчик в ушанке, представитель той породы людей, которые по-панибратски находят неуместные слова общения в любой ситуации, даже в той, когда требуется просто помолчать, весело подмигнул другому соседу, высокому сухому интеллигентному мужчине в кепке и очках:

- На работу?

- На неё родимую! - ответил тот и обречённо вздохнул.

- Э-эх! – мужик закончил нелепо начатый диалог столь же нелепым междометьем.

Дальше ехали молча. Под скрипы натянутых тросов лифта Максим сосредоточенно изучал противоположную стену лифта, где кем-то был нацарапан ему суровой приговор: «Я не ангел и не бес – из Гольяново балбес».

За дверью подъезда Максима ждали, как бы написал известный русский поэт, мороз и солнце, и день чудесный. Написал, и жестоко бы ошибся, потому что несмотря, на то, что мороз, действительно был, однако солнце ещё не взошло, а только едва заметными розовыми всполохами подбиралось с другой стороны земли к горизонту, а сам день обещал быть для Максима совсем не таким чудесным, как описывал его поэт, так как день этот был понедельник, пусть и понедельник последней рабочей недели, за которой празднично с фейерверками и шампанским шествовал Новый год, но, всё-таки, это был будний день после бурно проведённых алкогольных выходных, день, который, несмотря на всё своё состояние, обязан был прожить Максим, и сейчас он, возражая поэтической версии, не дремал, а пребывал в состоянии экзистенциального ужаса от всех этих домов, обступивших его своими тёмными кирпичными телами и внезапно показавшихся ему в эту минуту озарения абсолютно чужими, от этой улицы, на которую лили жёлтый свет несколько фонарей, от этой вывески круглосуточной аптеки, расположенной напротив его подъезда, резавшей его взгляд мишенью пульсирующего ядовитозелёного креста, от пронизывающих порывов ледяного ветра и от чувства чего-то недоброго, которое родилось вчера где-то глубоко во сне и до сих пор не покидало его. Максим икнул, достал сигарету и закурил. Кончик зажатой между двумя пальцами сигареты расцвёл огненным цветком. Первая же затяжка отправила его в нокдаун - воздух загудел, голова поплыла, всё закрутилось перед ним. Максим опять икнул и, переждав никотиновый приступ, направился в сторону своей остановки.

Вставай, Москва огромная! Эх, дубинушка ухнем! Сама пойдёт! Братья и сёстры! Что наши дни – трава! Весь заснеженный Бабилон, кроме всеми презираемых и всем известных и неизвестных паразитов и трутней, живущих не на зарплату, а на другие доходы известного и неизвестного происхождения, под ободряющее щебетание радио, под русскую попсу или тяжёлый заскорузлый хэви-метал в наушниках, собирался прожить этот день, и, может быть, хорошо, а, может быть, и плохо, но сносно, поработать, чтобы произвести или доставить нужные или никому ненужные, но всеми раскупаемые, вещи и продукты. Весь город взял низкий старт перед ежедневной погоней за золотой антилопой. Кто-то ещё мёрз, как Максим, в очереди за маршруткой, кто-то уже, сидя в вагоне метро, блаженствовал и досыпал перед навалившейся на поручни спрессованной массой соотечественников свои прерванные цветные сны. Кто-то сидел с комфортом, крутя руль взятого в кредит или купленного за счёт заработанных и накопленных средств личного автомобиля, движущегося в сторону центра. Особо же одарённые индивиды, пользуясь своей прерогативой важной должности, развалились на задних кожаных сидениях персональных авто с личным водителем и отдавали уже кому-то по мобильному телефону свои первые распоряжения. Опаздывающий же Игорь Беляев, бригадир строительной бригады, работающий в Москве вахтовым методом, которого с зарплатой ждёт дома в поселке городского типа под Ржевом жена Светлана, у которого растут двое прекрасных дочек, трёх и шести лет, Виолетта и Нина, последняя названа в честь её бабушки, и которого никогда не встретит даже случайно в своей жизни Максим, только проснулся в своём общежитии на другом конце города и, кряхтя, кашляя и чертыхаясь, стал переодеваться в строительную робу.

В маршрутку с первого раза, как это нередко бывало, попасть не удалось – уж больно велико было количество желающих было куда-нибудь не опоздать. Но зато во второй заход персональные незримые ангелы-хранители Максима приготовили ему свободное место, да ещё и возле окна, так что Максиму не пришлось болтаться, вцепившись в кожаные лямки поручней, подпрыгивая на лежачих полицейских и падая на поворотах на сидящих мрачных земляков, а наслаждаться видом ледяных городских джунглей за окном. За морозными узорами стекла, растаявшими под намеренным дыханием Максима, как бы написал другой русский поэт, всё больше и больше чёрных ладоней сбегало c окон домов и всё больше и больше этим окнам выдавали жёлтых карт. С этим поэтом спорить не будем, а добавим только к описанию горящие и переливающиеся разными цветами гирлянды, которые светящимися соплями-лианами висели на мелькающих за окном деревьях и которыми в честь надвигающего праздника наградили рёбра домов, и небо, светящееся электричеством, отраженным от свежевыпавшего накануне ночью снега.

А хриплый динамик раздолбанной встроенной магнитолы писклявым голосом шансонье поведал всем пассажирам маршрутки, в числе которых был Максим, душераздирающую историю. Сказание было о том, как сидел на зоне один парнишка. Всеми был он уважаем, косяков за ним не водилось, и кликуху ему дали – Седой. Почему, кстати, Седой – сказание умолчало. Так вот, приходит Седому письмо заказное от сердобольной его матери. Пишет маменька, что чувствует она себя плохо, болезнь приковала её к постели и чует она, смерть стоит за порогом, и хочет перед кончиной увидеть сына своего единственного. Потемнели глаза у Седого, крепко он призадумался, а на утро исчез. На построении сообщили вертухаи, что сбежал Седой. Долго ли, коротко ли, месяц прошёл с того момента, а потом пришло известие дурное, что Седой убит был в бегах, при попытке задержания оказал сопротивление. А через несколько дней на зону пришло опять письмо заказное от матушки Седого, в котором она сообщала радостные новости, о том, что пошла она на поправку, с постели встала, и отец Седого, кстати, к ней опять вернулся… Вот так то…

Конечная, лязгнули двери маршрутки, Максим вступил в серую кашу из грязи, снега и химикатов, заботливо раскиданных накануне коммунальными службами. На соседней с остановкой автобусной станции икарусы методично разгружали десант нежителей столицы и они ручейками вливались в людской поток, который резво устремлялся в подземный переход, озаглавленный красной буквой М. Этот поток подхватил и Максима, и он осторожно, чтобы не упасть, мелкими шажками спустился по скользким ступенькам, повернул налево, а потом направо, навалился плечом на стеклянную дверь, потоптался в очереди, прокрутил частокол турникета, прошёл и занял своё место в шеренге стоящих на эскалаторе, двигающемуся вниз.

Посетители конечных станции метро обладают неоспоримым правом сидящего места. Если вы, конечно, не пытаетесь уехать из Выхино утром в час пик, где тьмы, тьмы, тьмы угрюмых скифов и азиатов яростным волнами штурмуют вагоны. Максим воспользовался этим своим преимуществом и сел. В правом кармане пальто что-то зашуршало, он сунул руку и обнаружил сложенную вчетверо газету, которую он, по-видимому, машинально взял с лотка бесплатной прессы вчера поздно вечером перед спуском в метро. А может и не взял, а купил, фиг его знает, часть его памяти хранило тяжёлое и тёмное облако, своей массой и объёмом надёжно укрывшее вчерашние события. Он стал разворачивать газетные листы, стараясь не глядеть на окружающих, чтобы не увидеть перед собой какую-нибудь случайную старушку, рискнувшую посетить метро в рабочее утро, которая бы немым укором потребовала уважения к своему возрасту и которой он, как воспитанный молодой человек, уступил бы место.

Газета называлась «Пиши-Читай!» и была неполной, не хватало разворота, куда Максим его вчера подевал, он, естественно, хоть убей, не помнил. Глаза Максима заскользили по газетным строчкам. Так… Журналист Картавенко снова нашёл плагиат в студенческом реферате зам.министра… 62% заимствований… скандал… никто бы не подумал… с виду такой приличный человек… ай-я-я-я-яй… Реклама… Коттедж в Куркино – быть или не быть… Счастливая мать со счастливым отцом и счастливыми детьми позируют на фоне кирпичного двухэтажного дома, сулящего им ещё больше долгого, долгого счастья… Другая страница… Михаил Стасов. Музыка – моя судьба… аккуратная борода-эспаньолка… рука пафосно сжимает микрофон… первые пуговицы белой накрахмаленной рубашки жеманно расстёгнуты, выпирает волосатая грудь, женщины бальзаковского возраста закатывают глаза от экстаза… Переворачиваем… Новости книжного мира… Забытая книга… Мужчина… отчаянное путешествие… не столь отдалённые… ад… рай… Интересно… Мужчина средних лет, поэт, охваченный жаждой познания, в поисках истины решается на отчаянное путешествие, отправляясь в места не столь отдалённые, как казалось бы вам, читатель. Его путь проходит через все измерения загробной жизни. Перед нами последовательно разворачиваются фантасмагории ада, чистилища и рая. Пройдя через все уровни преисподней, леса и горы чистилища, летая в сферах рая, наш герой достаточно подробно живописует потусторонний мир. Там он встречает сказочных существ, мифологических животных, персонажей древних эпосов и сказаний, а также души людей, которых он знал когда-то. Картины ада, мучений и терзаний вызывают у нашего героя разные эмоции: от скорби и сочувствия по знакомым в земной жизни, до нескрываемого удовлетворения при виде участи тех, которых герой считал своими врагами. Проводниками в этом чрезвычайно опасном предприятии выступает давно умерший в Молдавии древнеримский поэт, у которого при жизни уже был опыт схождения в Тартарары, и юная девушка, перед которой преклоняется наш герой, считая её святой. В итоге он совершает с ней необыкновенный межпланетный полёт в райском космосе, где обитают мудрецы и святые… Надо почитать… Ещё что… Рубрика «Шок и трепет»… и вот этот уважаемый всеми человек, заслуженный писатель преклонного возраста, находясь в отпуске на курорте в Италии, неожиданно воспылал страстью к мальчику из польской семьи, отдыхавшей в том же отеле. Седина в голову – бес в ребро, старый педофил стал вести себя непозволительно, буквально не давая прохода бедному юноше. Но, не успев, слава богу, реализовать проявившиеся в столь почтенном возрасте свои гомосексуальные потребности, он… тьфу, блин, вот пидорас, чур, чур, чур, Господи, не меня… вот ведь пишут, блядь, фигню… Откуда эта газета?.. Так что же было вчера?.. Где я был вечером?.. Ик…

Найденная в кармане улика не давала никаких ответов на поставленные перед собой вопросы. Образовавшаяся чёрная дыра в сознании сквозила и причиняла неудобство, и как не тужился Максим, как не старался вытянуть из неё что-нибудь на поверхность своего рассудка, как не пытался оживить в своей памяти закостенелый труп вчерашнего вечера, ничего у него не получалось. Что же было после спуска в метро… как он добрался домой… темно… темно… падал снег?.. И тут вдруг его резануло! Мужик. Бородатый. Точно! Ик. Вчера был огромный бородатый мужик в тулупе. Черты лица его он не помнил, бородач выступил из кромешной тьмы размытым контуром на фоне светлого фона, только было видно, что в руках он что-то держал. Причём держал, что-то очень похожее на длинный меч. «Меч? Какой ещё на фиг меч, что за ерунда!», – подумал Максим, но, в целом, сам факт этого проблеска в его сознании уже обнадёживал, не всё было потеряно.

Фирма «Улей», где работал Максим, скромно арендовала под офис небольшую часть семнадцатого этажа в огромном бизнес-центре, построенного в виде многоэтажной, сверкающей на солнце ракеты, которая никогда не взлетит. Выйдя из метро, Максим закурил сигарету и направился к этому состоящему из стекла, бетона, железа и алюминия зданию в стиле поп-модерна. Вертящиеся двери подъезда вовлекали вовнутрь офисных работников, рядовых и крупных участников Большой Игры, достающих Всё из Ничего, и они как шарики в пинболе влетали в здание. Максим же руководствовался принципом самурая, описанным в непрочтённой им книге Хагакурэ, гласящим, что не нужно суетиться, когда попадаешь под дождь, всё равно промокнешь. Подобно мокрым самураям, сокрытым в листве времён, Максим всё равно опаздывал и оснований торопиться у него уже не было. Он постоял возле подъезда, докурил сигарету, бросил её в урну, икнул, сплюнул и вошёл через шлюз дверей в вестибюль.

И там он столкнулся с Алёной. Алёнкой.. Алёнушкой... Она стояла возле стойки ресепшена в светлом бежевом платье, подпоясанная чёрным поясом и смотрела задумчиво на выход… Тонкую шею её украшал кулон из бирюзы, от которого тянулся изящный дует родинок между ухом и ключицей… аккуратный, едва заметный макияж был наложен на лицо… под изогнутыми дугами чёрных бровей ждала кого-то тёмная бездна глаз… волосы её ниспадали водопадом локонов на закрытые платьем плечи… А под её платьем скрытый кружевами нижнего белья угадывался воображением Максима и притягивал к себе её влажный механизм, волшебный портал в прекрасное ничто… Ах, из чего же, из чего же, сделаны эти девчонки… Река времени замедлила свой ход, все звуки стихли, кроме застучавшего глухим паровозом сердца Максима, и он осознал, что если и есть рай на земле, то он сейчас очень близко.

- Привет, - он старался улыбнуться максимально дружелюбно, так как мелькнувший справа в зеркале его взъерошенный образ напоминал маньяка Чикатило и способен был отпугнуть всех самок человеческой популяции. В ожидании ответа Максим затаил дыхание, нет, не от своего чувства, а для того, чтобы не дышать перегаром. Но и тут икота предательски проявила себя, он икнул. Алёнка смущённо улыбнулась ему, поправила локон волос, упавший на её лоб, прошептала - «Привет», - и поплыла навстречу деловому хлыщу в костюме, которого она, очевидно, встречала. Воодушевлённый этой случайной встречей Максим пошёл к лифту, аппарат стоящий на входе у ресепшена надежно запомнил время его прихода, чтобы внести его в список, опаздывающих сотрудников, который потом ляжет на стол его директору в начале месяца, следующего за отчётным.

С мыслями об Алёнке и с глупым выражением лица, Максим наконец-то распахнул двери офиса. Его романтический настрой сразу развеял окрик строгой секретарши, грузной женщины, Нелли Петровны Некрасовой, цербером сидевшей на проходной:

- Максим! Фатумов! Тебя Екатерина Павловна искала.

- Хорошо, хорошо, чуть что, я уже у себя. – Любой программист, даже начинающий, знает, что не обязательно являться по первому зову своего руководства, тем более, когда данная встреча не сулит ничего хорошего, и что иногда можно игнорировать правила должностной субординации и дисциплины, так как мало кто понимает, чем занимаются программисты и что они могут, ведь весь каббалистический язык программных кодов, все эти сложные алгоритмические схемы и логические построения циклов и условий внушают необъяснимый страх нормальному человеку. Поэтому обычные люди считают программистов двинутыми и относятся к ним как к жрецам незнакомой хтонической религии, стараясь держаться от них на безопасном расстоянии, и Макс не был исключением из этого правила.

Максим шёл по главному коридору, по этой взлетной полосе, на которую каждое буднее утро заходили на посадку его сослуживцы, уходя потом направо или налево в свои кабинеты и приземляясь на свои рабочие места. Правый кроссовок неприлично и монотонно скрипел по глянцевому, начищенному до блеска тряпками уборщиц полу, что делало Максима для людей с богатым воображением похожим на старого одноногого пирата, идущего в развалку по палубе раздолбанной шхуны. Он дошёл до своей каюты и открыл её. Площадь его маленькой каморки занимал шкаф, стол, заваленный бумагами, записками и книгами по программированию, к столу было приставлено комфортное для людей, трудящихся сидя, кожаное кресло, а на столе на уровне окна с видом на Москву стоял огромный чёрный монитор, потухшее окно уже в другой мир. Возле монитора валялись две позабытые карамельки. На стене висел календарь, красная передвижная рамка которого непоколебимо удерживала 17 сентября. Максим снял пальто и повесил его на вешалку, включил компьютер, вскипятил в чайнике воду, насыпал в кружку две, а потом, немного подумав, ещё одну ложку кофе, а также добавил три ложки сухих сливок, кинул пять кубиков сахара, залил этот бодрящий суррогат кипятком. Икота так и не проходила, поэтому Максим набрал в стакан простой воды и стал быстро пить мелкими глотками, как когда-то где-то кто-то его научил. Но это средство не помогло, не помогла и задержка дыхания, регулярно повторяющееся ики вырывались из его груди. Поняв, что все попытки тщетны, Максим смирился с этим и удобно разместился в кресле перед монитором и чашкой кофе, приготовившись к работе.

Компьютер запросил пароль и Максим набрал: «bgj.obtltdeirbghbnb[yen» - набранную в английской раскладке строку понравившегося стиха, который случайно попался ему в закоулках интернета. На экране загрузился мир электронных знаков, символов и прочей электронной мишуры. Фоном для повседневной работы в виртуальных плоскостях служила возбуждающая фотография с двумя красотками в купальниках, лежащими где-то на природе, одна из которых засовывала в обсасывающий рот другой чёрный пистолет. Глаза Максима скользнули в правый нижний угол экрана, где ему было показано время – 10.56. До обеда оставалось два часа, до конца рабочего дня - семь часов, а до Нового года оставалось – пять дней, тринадцать часов, три минуты и тридцать семь секунд. Загрузив конфигуратор бухгалтерской программы Максим попытался сосредоточиться и стал строить лесенки программного модуля.

Функция ПолучитьВыручку (БухгалтерскийИтог, ДатаНач, ДатаКон)

БухгалтерскийИтог.ИспользоватьСубконто (ЦентрыОтветственности, Менеджеры, Контрагенты);

БухгалтерскийИтог.ВыполнитьЗапрос(ДатаНач, ДатаКон, СчетПоКоду(«90.01»),,,2)

БухгалтерскийИтог.ВыбратьСубконто (1)

Пока БухгалтерскийИтог.ПолучитьСубконто (1) Цикл

БухгалтерскийИтог.ВыбратьСубконто (2);

Пока БухгалтерскийИтог.ПолучитьСубконто (2) Цикл

БухгалтерскийИтог.ВыбратьСубконто (3);

Пока…

- Пока, Макс, - Денис сжал его руку, перед тем как он спустился в светящейся изнутри жёлтым светом переход метро, вот ещё что вспомнилось Максиму из вчерашнего. Денис… Денис был самым смазливым из их компании, девушки всегда первым выбирали его из всех находившихся парней в радиусе их совместного нахождения. Выбирали, наверное, за его слегка кучерявившиеся волосы, за его голубые глаза и мягкий голос, за схожесть с кумирами модных молодёжных журналов, а Денис, пользуясь своим даром привлекательности, не брезговал ни кем, с легкостью рвал любые цветы, будь то пышная роза или луговой цветок. Денис… Несомненно, он бы первым закадрил Алёну, если бы только был с ней знаком. Максим в этом не сомневался и втайне ревновал и завидовал его успеху.

Пока МоиДействия(ТекущаяДата) = СписокЗначений.НеуверенныеДействия Цикл

Я.Сущность = ПустоеЗначение();

Я.Самооценка = 20%;

ПостоянныеОтношения = 0;

СлучайныеСвязи = 1;

МоиЖенщины = Функция ПоискПроституток (СписокЗначений.МоиПредпочтения, ФинЛимит) + ГенераторСлучайныхЧисел (СписокЗначений.ПьяныеЗнакомства);

ФлагМояАлёна = Ложь;

КонецЦикла

Максим задумался и погрузился в себя…

Они лежали голые на зеленой поляне среди берёз… На голубом небе не было ни облачка… Алёнка сжала его пах своими длинными тонкими пальчиками и нагнулась к его уху и томно пролепетала губами «М-а-к-с-и-м…» Вспорхнули голуби… Потом её губы соприкоснулись с его губами и он ощутил у себя во рту её язык… ИК!

«Да что же ты тут будешь делать!», - Максим встал, поправил брюки, набрал опять воды в стакан и стал очень старательно вдавливать в себя глотки.

- Фатумов! Ты где ходишь? – Екатерина Павловна неожиданно возникла за спиной в святая святых, тесном кабинете отшельника-программиста, как сам сатана, только без дыма и серы. Максим недовольно поморщился и снова икнул, честно говоря, было совсем не до неё.

- Да я, Екатерина Павловна, - он развернулся к ней, стараясь не дышать в её сторону, – я тут сегодня опоздал немного, будильник не сработал, - начал оправдываться он, уже предвидя неудобные вопросы.

- Это ты уже не мне, это ты Леониду Рейнгардовичу всё объяснять будешь, он нас с тобой вызывает, заодно расскажешь и про невыполненное задание, которое я с тебя уже две недели трясу, ты мне всю сдачу отчётности срываешь! – Екатерина Павловна была злая как собака.

«Стуканула значит директору...» - подумал Максим, но не сказал.

- Екатерина Павловна, я уже его почти сделал.

- Идём, идём, он нас с самого утра хотел видеть, - проигнорировав его последнее оправдание, Екатерина Павловна развернулась, и, уверенная на все 100%, что Максим последует за ней, не оборачиваясь, вышла из кабинета. В коридоре послышался цок её каблуков. Макс икнул, поставил стакан на стол и покорно поскрипел правым кроссовком за ней вслед.

Леонид Рейнгардович Бульдогов был на вершине искусственно созданной иерархии, под названием общество с ограниченной ответственностью «Улей». Точнее существовали ещё и небожители, учредители, но никому из рядовых сотрудников ещё не удалось их увидеть воочию, и если они кому-то и являлись, то только в виде смутных силуэтов его коллективного бессознательного. Конечно эти сумрачные боги могли сделать всё в рамках когда-то созданного ими офисного мироздания, например, разрушить возникший на рабочем месте и неспособствующий производительности труда чей-нибудь уютный мирок, состоящий из традиционных чаепитий, пустого времяпрепровождения перед мерцающим экраном компьютера, сплетен и обсуждения новостей за обедом и в курилке, или завершить чью-то успешную деловую карьеру в их фирме, поймав кого-нибудь на воровстве, и даже сам Леонид Рейнгардович в этом случае не был исключением. Но они не нисходили до таких мелочей, всё что их интересовало, это было содержимое кейса чёрного цвета, который еженедельно передавали их доверенному лицу, Калитину Дмитрию Викторовичу, любителю дорогих сигар и виски, что в последствии его и сгубило, который каждый раз одетый в строгий деловой костюм и драповое пальто, с бесстрастным выражением лица принимал ценный груз из инкассаторской машины цвета грязнобелого белья, замаскированной под обычную газель с номерами Н 415 АЕ 190 регион, за наглухо зашторенными бронированной окнами которой сидели суровые люди в спортивных костюмах с неинтеллектуальными выражениями лиц, рядом с одним из которых лежал на сиденье на всякий случай автомат калашникова.

Леонид Рейнгардович стал «царём горы» в силу неопровержимых законов Макиавелли, карабкаясь наверх по записям своей трудовой книжки и записям чужих послужных списков своих предшественников. До директора он был замом, до зама – начальником отдела продаж, да начальника – обычным менеджером, а кем был Леонид Рейнгардович до менеджера летопись фирмы скрывала. Это путь ему дался нелегко, за годы служения золотому тельцу у него вырос большой живот из-за нарушения пищеварения, вызванного неправильным питанием и сидячим образом действия, кожа лица, имевшая когда-то в начале его боевого пути здоровый цвет крови с молоком, приобрела оттенки серого, которые иногда скрывались под загаром, полученным после двухнедельного отдыха в Мексике или на Гоа, дыхание времени обдуло сединой его волосы и они в большинстве своём выпали, а на почве переживаний, недосыпаний и нервного переутомления развилась склонность к инфаркту, который с каждым годом необратимо был всё ближе и ближе.

Люди поговаривали, что Леонид Рейнгардович родился евреем. Очевидно было, что такие сомнения вызывало его труднопроизносимое отчество. Антисемитом Максим, конечно же, не был, но евреев не любил, он хорошо запомнил, как мама, когда он был в шестом классе, однажды вдруг ему сказала после того, когда увидела Максима вместе с его одноклассником Илюшей Бахрах, чтобы он держался от него подальше, и поэтому он был весьма предубеждён к Леониду Рейнгардовичу, направляясь за Еленой Павловной по коридору, который вёл к его кабинету, чертогу принятия важных и нужных решений. Тем более, судя по разыгранной ранее прелюдии своей начальницы данная встреча ничего хорошего ему не сулила, и нельзя было сказать, что он был польщён таким приглашением. Было совершенно ясно, что их звали не кофе вместе попить. Его опасения подтвердил и взгляд провожающих на казнь личной секретарши Леонида Рейнгардовича, Анжелы, который он словил, проходя мимо её стола. Ещё его взгляд упал на распечатанный на бумаге формата А4 и прикреплённой на стене над её столом весьма распространённый среди офисных работников креативный девиз: «От работы дохнут кони, ну а я бессмертный пони!», сопровождающийся веселым рисунком непосредственно самого пони, своей комплекцией похожим непосредственно на саму Анжелику. Анжелика была неженатой маленькой пухленькой блондиночкой, тридцати лет от роду, с тату на задней стороне шеи в виде арабской татуировки, обозначающей «мир», хотя Анжелика, когда её делала десять лет назад по совету тату-мастера в Митино, была уверена, что это «любовь», но «мир», надо сказать, это, в принципе, тоже неплохо. Ещё под белой рубашкой она хранила для возбуждённых взглядов мужчин пирсинг на пупке, кристалл в виде бабочки, работы некого Сваровски, и эта же белая офисная рубашка, заправленная в строгую чёрную юбку, скрывала ещё одну татуировку в виде узора с красным драконом на пояснице. И те кто имел удовольствие видеть голую Анжелику сзади, а ходили слухи, что в число их входил и сам Леонид Рейнгардович, видел как перед ними разевает пасть огромный огнедышащий красный дракон.

Когда они зашли в кабинет, Леонид Рейнгардович разговаривал по мобильному телефону. Начальственным кивком головы он дал понять подчинённым, что он их увидел. Правила субординации и прочно сложившихся вертикальных социальных коммуникаций, подкреплённые тяжестью предстоящей беседы не позволили Максиму и Елене Павловне присесть и, думая о своём приятном, расслаблено ожидать за длинным, предназначенным для заседаний и переговоров, столом из дорогого красного дерева. Они безропотно стояли и молча ждали, пока Леонид Рейнгардович закончит свой разговор. Пользуясь случаем, Максим разглядывал интерьер кабинета, в котором он до настоящего момента никогда не был. В интерьер кабинета одного из сильных мира сего входили шесть стульев, приставленных к переговорного столу, с правой стороны был кожаный диван для посетителей на четыре лица, чуть дальше стояло вдоль стены несколько шкафов. Шкафы были заполнены папками, книгами, подарками и сувенирами, в одном из них выглядывала икона Николая Чудотворца, подаренная коллегами по бизнесу, из этого следовало, что Леонид Рейнгардович Бога уважал, а ещё было известно, что он даже иногда постился, о чём свидетельствовал висящий на стене календарь постов на следующий год. Довершал мебельную композицию широкий стол самого Леонида Рейнгардовича, за которым на роскошном чёрном кресле восседал он сам, и более удобного кресла не имел ни один, работающий в фирме «Улей». На столе Леонида Рейнгардовича помимо телефона, компьютерного монитора, еженедельника и дорогой ручки-паркера, воткнутой в специально предназначенную для этого дощечку, Максим увидел любимый артефакт Леонида Рейнгардовича – отделанную золотом деревянную бригантину ручной работы с пушками и с прикреплёнными к мачтам и бегущими по палубе матросами-человечками. Бригантина уверенно рассекала воображаемые волны бизнеса, корабль прошёл немало миль, многих смыло за борт в шторм, но ветер удачи теперь дул во все паруса, опытный капитан с обгорелым и обветренным лицом стоял за штурвалом и уверенно держал курс по компасу к кисельным берегам, и Максим сейчас был одним из тех нерадивых матросов, которому вместе с боцманом приказали подняться на капитанский мостик.

Был ещё один необычный предмет антуража, который привлёк внимание Максима. Это был настенный календарь, который в качестве возможно и неуместной шутки подарили на день рождения Леониду Рейнгардовичу преданные сослуживцы. На нём был изображён улыбающийся Сталин, который делал безымянному фотографу жест Буратино - большой палец его правой руки был прижат к изрезанному оспинами носу, безымянный палец оттопырен, остальные согнуты к ладони, взгляд как всегда таинственно прищурен, усы изогнулись в задорной улыбке. Под фото надпись символично красного цвета: «Жить стало лучше, жить стало веселей!». Конечно, не стоило обольщаться этой надписи, этой озорной улыбке и этому дурашливому жесту отца всех народов. При случае усатый Коба показывал такую буратину целым народам, мало не казалось. Сам же стальной Иосиф мог многое рассказать Максиму, типичному представителю непоротого поколения гаджетов, например, что такое на самом деле порядок, ответственность и дисциплина, или как при нём производилась ротация, как взмывали вверх и обрушивались с грохотом вниз социальные лифты, как переселялись в степи непокорные племена, ссылались поближе к северно-ледовитым берегам и в глухие таёжные леса необъятной нашей родины тысячи людей виновных полностью и в целом во всём, прежде всего в том, что они родились в этой стране, но он ничего такого не сказал, так как был всего лишь чёрно-белым изображением в виде плаката, висящего в кабинете директора фирмы, где работал Максим после института уже как два года.

- …до встречи, - Леонид Рейнгардович закончил, положил мобильник на стол, посмотрел на Максима с Екатериной Павловной и своим тяжёлым взглядом не позволил им сесть.

- Итак, - уже подытожил он начатый разговор, - я вас, молодой человек, позвал с Еленой Павловной из-за того, что, хотя с вами лично я не знаком, но в последнее время слишком часто слышу вашу фамилию, - Леонид Рейнгардович сделал многозначительную паузу и продолжил, - Фатумов не переустановил клиент-банк, все платежи не прошли, слетела программа, весь отдел просидел целый день, плюя в потолок, Фатумов опоздал, Фатумов на больничном, Фатумов то, Фатумов сё. Слишком много жалоб на вас поступает, чтобы это не замечать. Вот и сейчас, Елене Павловне сдавать отчёты, а программа, правильно я говорю, Елена Павловна, ведь не готова? А от этих годовых отчётов многое зависит, да ведь? В том числе и ежегодное премирование по всей конторе. Если вы готовы, как я понимаю, пожертвовать своей премией, то Елена Павловна не готова, так же? – он выдержал паузу и уничтожающе посмотрел на Елену Павловну и по её виду можно было определить, что нет, она, нет, не готова: - Или не так? Может быть я что-то не то говорю? Может вы все всё мне объясните? – продолжал сыпать вопросами Леонид Рейнгардович, - поверьте, я бы не стал вас сюда вызывать, некогда тут мне нравоучениями заниматься, но, вот, Елена Павловна попросила как-то повлиять, слишком важный вопрос сейчас завис. Я вот что тут хочу сказать…

Говорил Леонид Рейнгардович ещё долго и весьма убедительно. Только оценить его убедительность Максим в какой-то момент уже не мог, потому что у него неожиданно закружилась голова, появились цветные блики перед глазами, его дыхание стало глубоким и тяжёлым, сердце учащённо забилось, а к горлу подступила тошнота. В голове путались мысли и фантазии, вчерашние сны и воспоминания, они цеплялись друг за друга, образовывая между собой чудовищный хоровод. Голая Алёна лежит на ослепительно белых простынях, рубиновый бутон распустился у неё между ног… дикие женщины прыгают через костёр, лоскуты пламени вздымаются к вечернему небу… виски, ещё виски, свет играет на гранях стакана… мужик в тулупе с мечом выступает сквозь яркий светлый фон… падает, медленно кружась в ночи, снег… шевелятся мясистые губы Леонида Рейнгардовича… жид, жид, жид… по верёвочке бежит… липкая кровь на чьих-то ладонях… щурясь, делает буратино Сталин… Чтобы как-то спастись от всего этого тошнотворного калейдоскопа Максим решил сосредоточиться на его плакате, но и тут ему показалась, что Виссарионыч ему подмигнул. Максим снова икнул, и к имеющимся симптомам чего-то непонятного, но такого стремительно наступающего, прибавилось ещё чувство необъяснимой паники.

Внезапно всё остановилось и смолкло.

- Вы меня не слышите? Итак, я повторяю свой вопрос: что, вы можете сказать на всё это? – к нему повторно обращался Леонид Рейнгардович, уже делая паузы между словами. Елена Павловна, как и раньше, стояла с ним рядом.

Максим тупо смотрел на плакат со Сталиным, который со своей неизменной улыбкой показывал всем буратину.

- Вы…, - снова начал директор.

- А не пошли бы вы, Леонид Рейнгардович, на хуй! – вдруг выпалил Максим, удивляясь сам самому себе.

Есть такое явление, описанное в школьном учебнике физики за 10 класс как электрическая дуга. Так вот, именно она должна была образоваться между Максимом и Леонидом Рейнгардовичем, так как другого Леонида Рейнгардовича, к которому могли бы быть обращены последние слова Максима в кабинете не было.

- Что-о-о?! – после небольшой паузы взревел как раненый бык Леонид Рейнгардович, а лицо его стало пунцово красным, как мулета у тореадора.

- Что слышали, - отрезал Максим, он понимал, что это говорил не он, но ничего поделать с собой не мог. Он развернулся и вышел из кабинета. В коридоре стояла бессмертная пони, ошарашенная Анжелика, выбежавшая из-за своего стола на рык своего патрона. Максим, шатаясь, прошёл мимо неё и хлопнул дверью. «Да он пьяный!» - услышал он брошенную ему вслед реплику уже, по-видимому, бывшей своей начальницы.

А за окнами, в снежном плену, под восставшим над городом негреющим зимнем солнцем, расцветала в снегах и грязях Москва! Наглые молодые небоскрёбы бизнес-сити на перегонки стремились занять небеса. Родившиеся в разные эпохи пёстрые здания центра Москвы были разбавлены белыми пирожными церквей, которые блестели на солнце золотистыми луковицами своих куполов. Неудачливые хрущёвки и девятиэтажки семидесятых занимали серые поля на горизонте. За всем хозяйством мрачно следили семь старых каменных циклопов-пастухов, семь сталинских высоток, своими турами прочно вросших в почву московских холмов. Гудками, ревём двигателей, скрипом тормозов и шумом выхлопных труб жужжали соты большого города. Курились в промышленных районах длинные трубы заводов и разбухшие жерла ТЭЦ. Чад и смог стоял над мегаполисом. Не всякая птица долетит до центра столицы.

Но всей этой красоты за окном Максим не замечал, потому что ему было плохо, очень плохо, и он, находясь в туалете, согнувшись, блевал в пахнущий чистящими средствами блестящий белый унитаз. Через некоторое время, закончив оздоровительную процедуру, он умылся холодной водой и прополоскал рот. Потом он вернулся в свой кабинет, погасил компьютер, оделся, спустился на лифте в вестибюль и вышел на воздух. С работой было покончено, Cntr+Alt+Del, как говорится у программистов.

В просторном дворце московского метро людей стало заметно меньше. Утренний предрабочий ажиотаж спал, толпы схлынули в город. Из тёмного правого рукава, скрипя по рельсам выскочил поезд, и Максим сел в один из полупустых вагонов. Его знобило, пот испариной выступил на лбу, руки дрожали. Максим весь сжался на сиденье, пытаясь успокоиться и расслабится. Икота до сих пор не проходила, а голова раскалывалась, как будто кто-то огромным тупым сверлом буравил его мозг. И буравил именно в том месте, где очевидно спрятались вчерашние воспоминания. Максим закрыл глаза, плотину рассудка мгновенно прорвало и ему приснился тот же самый страшный сон…

Светило два солнца… Два мутных белых шара зависли над землёй в светло-сизом небе… Далеко в дали синей полосой над самой кромкой земли надвигался вечер, следом за которым окончательно накрывал всё живое и неживое мрак ночи… Он прятался за елью на опушке и наблюдал за таинственным и завораживающим танцем, который исполняли полураздетые девушки перед костром, горящим в центре поляны… Они были одеты в короткие белые хитоны, перекинутые через левое плечо, одна грудь у всех была обнажена, а голову каждой украшал венок из трав и цветов… Они держали друг друга за руки, образовывая живой движущейся круг, который превращался то в спираль, то разрывался на переплетающиеся шеренги, то рассыпался, и девушки, в танце прыгали одна за другой через огонь, ласкающий всполохами предвечернее небо… Всё действие сопровождалось дикими вскриками и завываниями… Одну из них он знал, это была Алёна, которую он хотел украсть… Взгляд Максима сверху видел все такие поляны, раскиданные по бесконечному лесу, уходящему за темнеющий горизонт… И на каждой поляне жгли костры, и на каждой водили странные хороводы… Руководил всем этим шабашем белокурый юноша, в котором Максим узнал своего друга Дениса… Он сидел недалеко от костра на высоком сплетённым из веток деревьев троне и с едва заметной улыбкой наблюдал за происходящем… Его голову окаймляла пышная корона из листьев, которые сплелись с его светлыми кудрями… У ног его полулежали несколько обнажённых юных наложниц, чресла их были показательно раскрыты… Вдруг Денис заметил его и поднял левую руку с открытой ладонью… Танец возле костра остановился, всё смолкло и все уставились на то дерево, за которым прятался Максим. Денис, восседающий на своём престоле, указал на него пальцем и громко произнёс на незнакомом Максиму языке: «И!-О!»… От группы отделилась одна девушка и медленно направилась к нему… Ужас сковал все члены Максима и он как загипнотизированный смотрел на неё, вцепившись в ствол ели, не в силах оторваться… Девушка приближалась к нему… Ближе и ближе… И он узнал её… Это была его мать, только её лицо было молодым, без накопленных за четверть века морщин, как на той фотографии, что нашёл он однажды в глубине домашнего серванта… В одной руке его мать несла что-то округлое и страшное… По мере её приближения, остальные женщины, стоявшие сзади неподвижно, стали всё громче и громче скандировать: «Э!-ВО!-Э!, Э!-ВО!-Э!, Э!-ВО!-Э!»… И Максим понял, что несёт в руках его мать … Это… была… голова его отца, которого он никогда не видел и на которого он был похож… Максим пытался оттолкнуться от дерева, но у него ничего не получалось, руки намертво прилипли к стволу, а его тело стало ватным и тяжёлым и больше не подчинялось ему… Наконец он из последних сил рванулся и отодрал свои руки… ладони были липкими… Он посмотрел на них и увидел, что все они были в крови, и кровь струилась по его локтям…

С этим ужасом Максим и проснулся в трясущемся поезде метро. Сердце его учащённо билось, он отрывисто и резко дышал, а его взгляд хаотично блуждал по жёлтым стенам вагона. Через несколько секунд он успокоился. Но его спокойствие было недолгим, он понял, что за ним кто-то наблюдает и это знание напугало его. Он огляделся и нашёл источник своего волнения. Это была старуха. Старая бабка сидела справа напротив и молча впивалась в него глазами. В том, что она глядела именно на него, у Максима не вызывало никаких сомнений. Одетая в старомодный цветастый платок, завязанный узлом под подбородком, она, не стесняясь, пристально смотрела на него и недобро улыбалась. Зрачки её были чёрными и жгли углём. Волна липкого страха с головой накрыла Максима. Он внезапно понял, что не может больше дышать, как будто эта старуха сдавила его горло своей морщинистой рукой. «Станция Партизанская» - произнёс сверху механический голос. Максим быстро поднялся и выскочил из вагона на перрон. Но и там ему было не спастись от преследования. На перроне его встретил тот самый бородач в тулупе с мечом, которого он пытался вспомнить утром. Правда, это был не меч, а посох, а, если быть точнее, то узловатый шест, который сжимал бородатый мужик своей правой рукой. А сам бородач оказался прислонённой к колонне статуей Героя Советского Союза Матвея Кузьмича Кузьмина, о чём удостоверяла табличка внизу памятника. «Станция «Партизанская», конечная, поезд дальше не идёт, просьба освободить вагоны», - отозвалось громом в голове, и Максим вспомнил, что именно здесь он по ошибке вышел вчера на поверхность. Внезапная вырвавшиеся из катакомб подсознания паника охватила его и он быстро взбежал наверх по ступенькам. А Мария Сергеевна, продолжая улыбаться своему воспоминанию о внучке Коле, которого она навещала, осталась в вагоне и поехала дальше.

Максим брёл через Измайловский парк, в котором, он уже точно это знал, гулял вчера поздно вечером напившимся до беспамятства. Сейчас было такое же как в его кошмаре молочное небо, в котором светил точно такой же белый матовый шар, и густой лес тоже окружал Максима, идущего по центральной аллее. Другое солнце безумия пока ещё не взошло. Максиму было душно, он не мог надышаться этим разряжённым зимним воздухом, пространство вокруг него сжалось, стало тесным и ограниченным, как будто кто-то засунул его в стеклянную банку и плотно прикрыл её сверху крышкой. Сердце ухало в груди, перед глазами от снега вверх плыли цветные блики-облака, а голова звенела, как чугунный колокол, по которому бьют в набат. Пытаясь успокоиться и прийти в себя, он остановился, достал сигарету, но никак не мог найти свою зажигалку, руки его озябли и дрожали, судорожными движениями обшарив несколько раз боковые карманы своего пальто он полез во внутренний. И там он вдруг укололся обо что-то острое. Максим от ужаса выдохнул, холодные мурашки сползли вниз с его головы по затылку. С замиранием он вытащил из кармана наружу плоский свёрток. Этот сверток представлял собой что-то твёрдое и продолговатое, завёрнутое в тот самый недостающий разворот газеты, которую он обнаружил у себя в кармане сегодня утром… С недобрым предчувствием он стал разворачивать его и… Незажжённая сигарета повисла на губе… Максим с тупым выражением лица уставился на нож… Нож был самодельный, небольшой, на вытянутую ладонь, с удобной ручкой из оргстекла, под которым переплетающиеся красные змеи на чёрном фоне образовывали незатейливый узор… Кончик ножа был в его крови… Но не это так взволновало его, потому что была и другая кровь, явно не свежая, запёкшая, не его… И вот тут он вспомнил всё… ВСЁ.

Воспоминание тяжелым аккордом органа поднялось из тёмных глубин его памяти… Они были смуглые и черноволосые... Группа молодых неандертальцев подошла к нему в парке... светили тусклые фонари… тихо падал ночной снег… вар-вар-вар… спрашивают закурить... он вежливо отказывает... в ответ слышит грубые и несправедливые слова… он отвечает достойно, правильно, как его учили во дворе и в среднеобразовательной школе №1598, где он учился… у одного вдруг сверкнул нож, тот самый нож, который он держит сейчас в своих руках... инстинкт самосохранения заставил его увернуться… перехватить руку преступника неславянской внешности… каким-то образом рукоять оказался в его руке… и… что-то тёмное закапало на снег…

Случалось ли вам прожить состояние прозрения, иллюминации разума и чувств? Что ощущаете вы, когда в вас заговорил живой господь? Когда бездна пристально вгляделась в вас? Когда случилось необратимое и немысленное, и вы остались один на один перед здесь-и-сейчас-бытием? Тогда, когда вы всё вдруг внезапно понимаете и смотрите на мир глазами божества? Кольцо замыкается, змея кусает свой хвост, палач страдает под пытками со своей жертвой, а жертва наслаждается вместе с палачом радостью убийства. Арджуна, осознав и пройдя то, что он должен был пройти и осознать, вытирает об траву свой меч, влажный от крови родственников, Ахилл смотрит в остекленевшие глаза любимого Патрокла, Джульетта, проснувшись, опять засыпает, приняв яд.

А что испытываете вы, когда качаете на руках мертвого ребёнка, или когда стоите перед роковым шагом вниз, или когда выпущенная вами пуля начинает жечь ваш висок, или когда ваш кадык старательно и неумолимо вдавливается кем-то опасным и беспощадным в ваше же горло, а вы уже смирились и не сопротивляетесь. Или когда вы, голый, с другими людьми разных полов, такими же голыми и нелепыми как вы, входите в газовую камеру и заботливый эсесовец, лязгая засовом, закрывает с обратной стороны за вами последнюю дверь. Или, когда за чашкой обычного утреннего кофе вы, привлечённые внезапным нехарактерным странным гулом за стенами и дребезжанием стекол кухни вашей квартиры, расположенной на сорок седьмом этаже элитного небоскрёба, разворачиваетесь и видите как за окном, неподалёку, в районе Кремля, вырастает ядерный гриб, который через через несколько секунд сметёт в радиусе нескольких километров всё живое и неживое, в том числе и вас.

Так вот... Ничего такого всего Максим не пережил. Он завернул свою страшную находку и положил обратно в карман. Его икота наконец-то прошла, тошнить перестало, голова перестала болеть, и он, как и вчерашней снежной ночью, отрешённо добрёл через парк до дороги, у которой он словил такси, и оно привезло его по свободным днём от пробок дорогам к подъезду его дома. Поднимаясь в лифте, он задумчиво глядел на ту же самую надпись, на которую смотрел сегодня утром, спускаясь вниз, и которую он видел тысячу раз, находясь в лифте, с того самого дня, когда она появилась. Он достал нож, решительно перечеркнул её и рядом уверенными движениями нацарапал рисунок короны, под которой старательно вывел большими латинскими буквами свой логотип – M A X. Зайдя в свою квартиру и сняв пальто и обувь, он позвонил Алёне и предложил ей встретиться, и она согласилась. Потом он лёг спать. И сон его в этот раз был безмятежен как сон ребёнка.



Об авторе:


Имя не указано
Логин: seleznev

Последнее посещение сайта: 25.11.2016 в 11 час.
Публикации на сайте (9)

Последняя прочитанная публикация: САПСАН (автор: seleznev)

Послать сообщение







Оставьте свой отзыв (0)
 



Текст данной публикации размещен пользователем admin: Чистов Дмитрий Владимирович

Для навигации по текстам, относящимся к данной теме используйте оглавление, представленное в левом поле.

Обсудить текст публикации "НОВЫЙ ГОД" можно " на форуме данной публикации. В данный момент отзывов - 0.

Для обсуждения темы "Рассказы" можно " на форуме этой темы. В данный момент отзывов - 0.