Сам себе писатель - Самописка.ру

Дневник старика.

Я старый больной человек. Мне скоро стукнет 80. Вся жизнь и все почести уже позади. Я — академик. По профессии физик. И как никто другой я понимаю, что такое энтропия. Она как черная дыра поглощает все вокруг . На старости лет я окончательно понял, что энтропия — это не только явление внешнего мира, это проблема души, это болезнь души. А души современных людей очень и очень больны. Жена моя давно умерла. Я вдовец. У нас родилось три дочери. И, честно скажу, воспитанием их я не занимался. Карьера, наука... По природе я трудоголик и лишен сентиментальности. Девчонки... А мне всегда хотелось иметь мальчика. Но мальчиков как раз и не было. Это не сближало нас с женой. Однако, что сейчас говорить об этом. Все в прошлом и ничего уже вернуть нельзя. Под конец жизни я оказался на самом дне. Старость вообще унизительна, потому что старость — это, как правило, немощь. Какая-то французская монахиня, которой исполнилось 100 лет, мудро заметила, что старость — счастливая пора как раз из-за немощи. Мол, вся гордыня с тебя слезает и ты может рассчитывать только на любовь своих близких, а любовь, по ее мнению, - это шампанское жизни. Монахиня эта родом из Бельгии, поэтому так и выражается: шампанское жизни. А я вспоминаю крылатую фразу из Козьмы Пруткова: «Пробка из-под шампанского с шумом вылетающая и немедленно падающая вниз — вот изрядная картина любви». Поди разберись, кто здесь прав, а кто нет.

Но шампанское любовь или нет, а я сейчас на самом дне. Старая как мир история, кем-то уже, кажется, написанная. «Что есть жизнь?» - спросил как-то римский император-философ Марк Аврелий. Спросил и сам тут же ответил: «Жизнь — это пепел, зола и еще рассказ». Все, что мне сейчас осталось в этой жизни, так это рассказать вам историю. А кому я, собственно говоря, ее рассказываю? Да никому. Пишу в дневник. Это все равно, что во время гибели старого парусника запечатывать в бутылку послание. Жест отчаяния. Но рассказать-то все равно ой как хочется. Вот он мой прощальный вздох мавра, мой крик отчаяния, мой вопль в никуда. Человек — тростник, но на беду свою тростник мыслящий - вот он и орет, вместо того, чтобы молчаливо превратиться в пепел, в золу, а ему подавай рассказ. Ну не сволочь, разве, этот человек? Как мужественно, как молчаливо умирает всякая тварь земная? Ибо «ничто в природе не боится смерти: замерзнув, птица падает с ветвей, ничуть о гибели своей не сожалея». Как я завидую этим бессловесным тварям. Они молчаливо уходят из этого мира, превращаясь в пепел, в золу, наполняя собой эту захватывающую весь мир энтропию. А нам подавай рассказ! Что ж! Вот он мой рассказ, мой свет давно погасшей звезды, который несется к неизвестной планете через саму бесконечность, через смерть. Увидит ли его кто-нибудь, услышит ли мой бессвязный вопль, ибо что есть жизнь: бреду безумца она подобна: лишь шум и ярость!

Итак, начинаем. У меня три дочери. Две из них остались здесь, в России, в Москве. У них есть мужья. Этих мужей дочки мои просто презирают. Мне парней искренне жаль: попались в лапы к стервам. И обе они, близняшки, кстати сказать, имеют общего любовника. Попробуй не верь здесь законам биологии. Между собой эти лахудры называют своего красавца Эдмондом. Вот такие дела. Эдмонд и все тут. Начитанные стервы, Шекспира мать им еще в детстве читала. Чем занимаются они, не знаю, но явно не наукой. Третья уехала в Америку еще в самом начале перестройки. Уехала и как в воду канула: ни слуха ни духа. Что с ней в этой самой Америке стало — знать не знаю, ведать не ведаю. Почему так все случилось? А по собственной глупости. Я долго квартиру-то свою не приватизировал. Она на Кутузовском сейчас на миллион долларов тянет. Сталинский дом, мне еще сам кормчий ее как молодому ученому выделил, потолки свыше трех метров, коридор — хоть на велосипеде катайся. Одна беда — немощь. Ни помыться уже не мог, ни в магазин сходить. Я ведь атомом, мирным, так сказать, занимался. Этот проект еще Берия в свое время курировал, а там такие нарушения были, что удивительно, что я еще вообще живу. Квартира давно превратилась в какую-то лавку древностей Диккенса. Или нет, у этого писателя есть роман «Большие надежды». Я его еще в детстве читал. Так там, в этом романе, одна сумасшедшая дама после того, как во время свадьбы ее бросил жених, совсем рехнулась и зал, в котором и должен был состояться свадебный пир, оставила на много лет нетронутым. В этой большой комнате все покрылось паутиной, как траурным саваном. И даже огромный свадебный пирог высох и превратился в дом для насекомых. Потрясающая по своей патологии картина получилась. В нечто подобное превратилась и моя большая квартира. А я еще помнил, как в ней звучал веселый детский смех, как я занимался любовью со своей женой у нас в спальне. Как ко мне приезжали мои ученики, аспиранты и докторанты. Как наполнялось это пространство человеческими голосами. Самое невыносимое — тишина. Она меня и убивала. А еще пыль и грязь. Скоро я начал замечать и паутину. Ну, прям как у старика Диккенса. Не хватало еще засушенного пирога и тогда картина стала бы полной.

Но даже не это было самым страшным. Я готов был пережить и это. Неприемлемым для меня было то, что я, рациональный человек, материалист и физик, постепенно начал сходить с ума и видеть пришельцев с того света. Вернее, не пришельцев, а одну, пришелицу. Но и этого, согласитесь, было вполне достаточно для академика и лауреата государственной премии, которую раньше называли премией имени тов. Сталина.

Ко мне, что называется на огонек, зачастила моя покойная супруга. И не просто зачастила, а, бывало. Придет, скромно так сядет в углу и тихо-тихо так смотрит на меня, улыбаясь, словно я ей шут какой гороховый.

Я ей:

Ты чего?

А она в ответ — ничего. Молчит и улыбается только. Я отвернусь, зажмурюсь, мол, само пройдет. Взгляну еще раз в угол, ан нет — не проходит. По-прежнему супруга моя в углу сидит и улыбается, словно сказать что хочет, да боится, стесняется значит. По началу это меня очень пугать начало. Не к добру покойники-то с того являются. Не к добру. И, главное, рассказать об этом некому. Ну не дочерям же звонить и про мать-покойницу им рассказывать? Те только и ждут повода, чтоб меня психом признать. Вот и получается, что моя холупа помимо грязи да мерзости запустения стала еще в дом духов превращаться. Чего я как ученый, хотя и в прошлом, никак уже допустить не мог.

Молчали мы так с супругой моей долго... Пока, наконец, она не начала рот раскрывать и пытаться что-то мне сказать. Она так рот раскрывает, а звук не идет, словно звуковая связь между мирами никак не установится. Она говорит, а мне ровным счетом ничего не слышно. Я ей:

Ты чего? Чего сказать-то хочешь?

А она в ответ лишь улыбается и дальше рот беззвучно раскрывает, словно сквозь толстенное стекло докричаться хочет и ничего у нее не выходит.

Да. Являться она мне стала только в определенном месте — на кухне. Видно это и был ее земной мир. Я было решил на кухню носа не казать. Но куда там: поесть надо, чай попить надо? Все: значит терпи пришельца пусть даже молчаливого. Так-то в жизни она очень даже говорливая была — не остановить. Как начнет трещать — так хоть святых выноси. Я ее из-за этого ни на какие официальные банкеты не брал, ни на какие торжества по случаю наград. Помню сам Брежнев как-то спросил: «А супруга-то твоя где?» «Болеет»,- говорю. «Чем болеет?» «Связки порвала». «А! Понятно», - успокоился генеральный секретарь и вручил мне награду. Мы там в рамках разработки мирного атома одно хитрое приспособленьице для реактора подводной лодки придумали.

Наверное, за ее болтливость при жизни мою супругу там, на том свете, и лишили голоса. Эх, кабы раньше-то это произошло! Какой бы мир в семье был! Ну, да ладно: у каждого есть свои недостатки и кто-то обязательно любит, чтоб было погорячее. Так и получилось у нас: я готовлю, а она беззвучно смеется. Раньше она на кухне терлась: прислугой командовала, а теперь нет прислуги, есть только старческая немощь и всеобщее забвение, да призрак хохочущей жены-покойницы за спиной. Вот мы по-стариковски и доживаем свой век. Вернее, доживаю-то я, а она лишь смеется надо мной: мол, поделом тебе, раньше надо было умирать, а не доводить до такого. Да, вовремя умереть — это целое искусство и далеко не всякий им владеет — вот что я скажу. Мы, старики, должны делать одну общую работу на этом свете: побыстрее освобождать дорогу молодым, а не мешаться у них под ногами, получая вполне заслуженные пинки и толчки в спину: «Давай, давай — прыгай в могилу, старый пень, чего упираешься-то, а? Пожил — теперь дай другим пожить».

Вот она энергия жизни, вот они брызги того самого шампанского, которое какая-то бельгийская столетняя монахиня любовью называет!

А мы с моей женой-покойницей до сих пор любим друг друга: она там, в другом мире, а я здесь, в пустующей квартире, умираю и никак умереть не могу от тоски и печали. Она смеется у меня за спиной, а я чай себе наливаю и сосиски варю, потому что ничего больше не умею, хотя мне это и вредно: диабет и прочие хвори. А супруга моя все смеется и смеется у меня за спиной, бесшумно так, но я-то ее слышу и от этого нам так хорошо с ней! Смеется над моей немощью, как над старой изношенной в конец одеждой старика смеется молодая красавица, ибо скоро, очень скоро мы вместе с ней посмеемся над всеми, кто останется жить. Достало бы только сил запустить в этот безумный мир мой рассказ, подобный атомной боеголовке.

Итак, было у меня три дочери!

Говорю — было, потому что сейчас они для своего отца и смеющейся покойницы-матери уже исчезли. Их поглотила черная безжалостная энтропия!

Оставьте свой отзыв (0)     Другие публикации этой рубрики