Сам себе писатель - Самописка.ру

Как было

Первого апреля две тысячи пятого года в девять тридцать утра Роман Павлович опустил с кровати ноги, но вместо привычных шлепанцев он наткнулся на что-то мягкое и пушистое. «Мягкое и пушистое» немедленно взвизгнуло и отскочило к двери с громким тявканьем.

Роман Павлович приложил правую руку к сердцу, которое бешено колотилось от произошедшего, а левой рукой стал шарить на тумбочке у кровати в поисках очков. Последние были найдены и водружены на горбатый нос академика. У двери на другом конце просторной спальни сидел палевый щенок и вздернув уши смотрел на Романа Павловича с нескрываемым любопытством. Такое же чувство с примесью изумления и непонимания вызывал щенок у академика.

Необходимо оговориться, что Роман Павлович жил в своей квартире совершенно один. Жена умерла от рака легких еще восемь лет назад. И Роман Павлович некоторым образом считал себя виноватым. Как так, он – генетик с мировым именем – и не смог уберечь жену?! Конечно, он понимал, что у него и возможности-то не было. О пересадке легких в тот момент не могло быть и речи, а спасти ее можно было только таким путем. Академик все это понимал, но в глубине души что-то все время покалывало. Привело это ни к чему иному, как к сердечной недостаточности. «Корвалол» стал постоянным спутником старика.

Дети выросли и разъехались кто куда. Младшая уехала в Грецию. Где вовсе не спешила выходить замуж. Она снимала комнату в домике у моря и работала то там, то тут. Большую часть своего времени она тратила на прогулки и изучение местной флоры. Ирина, так звали младшую дочь, регулярно присылала отцу на День рождения открытку, и с чувством выполненного долга пропадала на год. Татьяна – средняя дочь – жила в Москве в квартире мужа. Детей у них в их 30 лет не было. Так как оба полагали, что в начале необходимо встать на ноги, сделать карьеру, а уж потом можно и детьми обзавестись. Но то ли ступеньки карьерной лестницы были чересчур круты, то ли лень ребятам было, но в целом дела находились в анабиозе – и муж и жена в свои тридцать были менеджерами среднего звена. Да и дома все шло как-то вяло. Цветы, прогулки по Арбату, последний сеанс в кино – все это осталось в далеком, почти несуществующем прошлом. А в настоящем – борьба за то, кто сегодня играет в компьютер.

Но была еще Светлана. Старшая дочь. Пожалуй, то была самая странная из всех дочерей. Какая-то немного не от мира сего. В этом году ей исполнялось тридцать девять лет, а муж не намечался. Но нельзя сказать, что она была одинока. У Светланы, начиная с четырнадцати лет было множество поклонников. И всегда, все, как на подбор, красавцы и умницы. Но хоть она уже не один десяток раз слышала «заветные слова», женщина не стремилась ограничивать свою свободу. Свету не привлекала роль хранительницы очага и продолжательницы рода, это бремя она оставила для сестер. У Светланы, хоть она и была необыкновенно многогранной теткой, все же существовала одна единственная настоящая страсть в этой жизни – магия. Но это не значит, что она была сумасшедшей колдуньей. Совсем нет. Ее больше всего интересовала граница реального с нереальным, и способы преодоления этой грани.

Итак, жена умерла, дети разъехались, а кота у академика не было. Роман Павлович жил один в роскошной пятикомнатной квартире на Верхней Радищевской. Сталинский дом – высокие потолки, широкие окна, идеальная планировка. Но старика уже мало волновали сии мирские дела. Квартира была скорее обузой. А тут еще дача в Апрелевке. Участок, правда, не ахти какой большой, но зато замечательный дом. Архангельский сруб, обшитый вагонкой. Крыша черепичная. Два этажа.
Проще говоря, не зря прожил академик жизнь, не зря.

Но нажитого-то в могилу с собой не утащишь. Надо было думать, как распорядиться своим мирским богатством. Оставить все дочкам – это понятно. Но как сделать так, чтобы каждой поровну досталось. Да и оградить надо девиц от дележки, а то ведь и до раздора недолго довести. И с младшенькой надо так устроить, чтобы не пришлось ей приезжать в Россию.

Роман Павлович уселся в глубокое кресло, обитое черной кожей, поставил суховатые локти на дубовый лакированный стол и принялся размышлять. С одной стороны, с другой стороны…

А может, младшую ну ее к черту?! А?! Не заботится, не пишет. Раз в год на День рождения, да и то, с опозданием, пришлет какую-то жалкую открыточку и довольна. Эти-то две хоть позванивают. Тоже, правда, не заезжают. Но это и не обязательно. Главное - внимание.

Нет, нельзя младшую со счетов списывать. Нечестно. Ей все-таки тоже накладно из Греции звонить. И потом, что у нее других дел нет, кроме как о старике заботиться. Я не умираю же… пока.

Академик встал во весь свой рост, а ростом он был невелик, и запахнув полы своего вечного халата, стал прохаживаться по просторным комнатам своего жилища. Из заставленного мебелью тусклого кабинета генетик прошел в гостиную. Он отдернул бордовые шторы и выглянул в окно. На дороге теснились автомобили, медленно подползая к светофору. Напротив располагался любимый книжный магазин академика. Роман Павлович угрюмо посмотрел на запылившийся телевизор и не менее запылившийся рояль. Хотя к академику и приходила раз в неделю уборщица, но в щепетильности по отношению к уборке замечена не была. В гостиной было гораздо меньше мебели, нежели в кабинете, причем преимущественно царил стиль постмодерн. За двумя массивными дверями располагалась столовая, где на роскошном ковре стоял круглый дубовый стол с гнутыми ножками, два окна прикрывал лишь тюль, а у стены прикорнул прабабушкин сервант, хвастающийся из-за стекла дорогими сервизами. Эту комнату академик почему-то никогда не любил, а посему, он быстро прошел к двери и вышел в холл. Из холла, он попал на кухню, также ничем не заинтересовавшую его. Из кухни он попал в комнату, бывшую когда-то детской. Когда дочери достигли цветущей молодости, они завели себе привычку внезапно нагрянуть к родителям домой вместе с веселой компанией друзей, и в детской на двух кроватях они умудрялись спать порой по пять-шесть человек. Роману Павловичу, человеку обычно сдержанному и любящему тишину, почему-то все эти молодежные развлечения очень нравились, и он никогда не сердился на дочерей. Но дети выросли, стали серьезней относиться к жизни и веселых вечеринок больше не устраивали. Из этой ненужной теперь комнаты, академик перешел в свою спальню, где пол комнаты занимала массивная кровать, а в углу у окна стоял туалетный столик, который Роман Павлович так и не решился убрать после смерти жены. Дверь из спальни вела в кабинет, и Роман Павлович вновь вошел в свою любимую комнату, сел в кресло у окна и задумался. Круг был завершен, пора было подводить итоги.

Но в тот день старик так и не нашел идеального выхода, и решив непременно отправиться на следующий день к юристу, Роман Павлович отправился спать.

Ну, а утро, как уже было сказано выше, встретило его щенячьим визгом.