Повести

МИРТОВЫЙ ЛЕС

Просмотров: 1559

«Всех, кого извела любви жестокая рана, прячет
миртовый лес, укрывают тайные тропы».


Вергилий «Энеида».




Лететь пришлось долго, даже очень долго. Сначала в серебряном свете Луны проплыла белая пелена облаков и внизу неожиданно появилось чёрное пятно, которое, словно жидкая грязь, расползлось вширь – аж до самого горизонта – и заполонило собой всё вокруг. Это и была Земля… И это она примеряла сейчас свой первый снег, как примеряет невеста будущую фату, а, может быть, это Некие Неведомые Силы огромным саваном, как покойника, укрывали Планету?..

Но как бы там ни было, а снег в виде больших белых звёзд всё кружился и кружился в воздухе, будто не желая спускаться вниз, а Земля между тем всё приближалась и приближалась с настойчивостью и неотвратимостью Судьбы, всё тянула и тянула на себя этот белый саван, пока не стали наконец видны голые ветви деревьев, растущие в городском парке, аллея в лесу и две маленькие фигуры – Он и Она.

Часть снежинок запуталась среди голых ветвей и застряла в них, словно в паутине, часть же упала на грязную влажную землю и на время сделала её чистой, подобной тем облакам, что плыли сейчас высоко над головой, весело купаясь в серебре лунного света. И только немногим посланцам небес удавалось коснуться плечей и волос идущих по аллее. Но то ли от того, что снег этот не принадлежал им, бесприютным странникам, то ли по какой другой причине, а Земля ни с кем не хотела делиться своим белым покрывалом – и вокруг гуляющих возникло странное напряжение, готовое в любую минуту разродиться слепым Гневом рассерженной Планеты.

Идущие по аллее сразу же почувствовали, что произошло нечто неладное, и каждый воспринял это по-своему.

Он решил защитить ту, что шла рядом…, полагаясь исключительно на свою Власть.

Она же верила только в Чувство, которое так неожиданно родилось в её сердце. Но Чувство это тоже было Силой, не знающей себе равных и связующей воедино Землю и звёзды, не давая Рассерженной свалиться в бездну.

И этом обоюдном стремлении спасти друг друга Он и Она были непобедимы, ибо ведали, что свершающееся в душах их не идёт ни в какое сравнение с гневом рассерженной Земли, который походил скорее на капризы не в меру расшалившегося ребёнка.

Земле ничего не оставалось делать, как отступить перед этой двойной Мощью Чувства и Власти и с заискивающей покорность лечь наконец по ноги идущим по заснеженной аллее парка.

Ударил мороз, и звуки шагов отдавались теперь в скрипе первого снега – это ломали свои крылья мириады снежинок, слетевшие только что с небес на Землю.



История эта началась так, как обычно начинаются все сказки на свете. Она была принцессой и жила в одинокой башне, а Он – Героем, который должен был явиться и освободить свою суженую. Она была единственной дочерью Великого Мага, а Он – Героем из Героев, мужественным, отважным и сильным, способным на всё ради своей любимой. Её заколдовал отец и насильно держал в башне Безумия. А Он обречён был странствовать впустую, принимая других за ту, единственную, дабы в тщетных поисках растратить постепенно Дар Свой.

Так и жили они всё это время, томимые Тоской и Напрасным Ожиданием, вроде бы и зная о существовании друг друга и не зная этого, словно глядя на мир через искривлённое зеркало. И если бы не ошибка Всесильной Судьбы, всё бы и умерло постепенно, так и не нарушив Великого Покоя, - уж очень многое зависело от этой встречи, и те, кому подвластно всё, приложили немало усилий, дабы избранники так и не увидели друг друга, ибо в противном случае в мире безраздельно воцарилась бы Любовь и тогда соединилось бы несоединимое, нашлось бы безвозвратно утерянное, встали бы из могил умершие, подняты из Земли неутешным горем и страданием близких.

И наступило бы тогда Великое Счастье на грешной и грязной Планете, затерянной в бескрайнем космосе. Но только безрассудные радовались бы этому счастью, не думаю о будущем, ибо и Доброе имеет свои пределы, за которыми ждёт Его вездесущее Другое. И те, кто отвечал за всё, хорошо знали, что не смогла бы долго Бедная Земля наша вынести безудержный поток восставших из могли людей, кости и прах которых уже давно превратился в ничто, в перегной и мерзкую жижу, дав тем самым жизнь цветам, рощам и наливному колосу. Ибо стоило только Любви безраздельно воцариться в мире, и из-за её великого произвола всё, вновь родившееся из Смерти, подобно неудержимому потоку, вернулось бы назад в Натруженное Чрево и разорвало бы его на части. И Мир, опьянённый напоследок Всепобеждающей Любовью, безвозвратно погиб бы, радуясь при этом своей Смерти.

Вот почему ту, что шла сейчас по заснеженной аллее парка, обрекли на Безумие, а того, кто шёл рядом с ней – напрасные поиски.

Но к сожалению, а, может быть, и к великому счастью, - неведомо, - Судьба всё-таки просчиталась и Роковая Встреча произошла в самом начале декабря в соответствии с ложным земным временем. И случилось это так.

Она жила в одинокой башне, где царило Безумие, но для всех, с кем жила девушка, башня эта представлялась в виде обыкновенной квартиры и даже не всей квартиры, а в виде всего лишь маленькой комнаты с окном во двор, где копошились дети и пели птицы. А ближний лес, словно из последних сил встал на цыпочки, выглядывая слегка из-за крыш соседних домов, желая тем самым повеселить Принцессу и поделиться с Ней своей зелёной радостью… Но радости Она не испытывала никакой, ибо мир Её был полон всевозможных монстров и уродств, которые, не спросясь, появлялись в комнате и творили с ней всё, что им вздумается. А начиналась история обыкновенно и совсем не страшно. Просто Принцессе нравилось подолгу стоять и смотреть на своё отражение в зеркале. Её казалось, что это и не она вовсе: настолько красивы были тёмные глаза, чёрные острые брови, жёсткие волосы той, что пристально смотрела с гладкой зеркальной поверхности. Принцессе нравился этот широкий открытый лоб и это особое выражение напряжённого ожидания, проницательного ума и скрытой силы. Своим же внутренним взором девушка видела себя совершенно иной: маленькое, забитое, одинокое существо, готовое в любую минуту вжать голову в плечи и покорно ждать удара. Эти своим внутренним взором Принцесса видела даже то, что при обычной жизни от неё было скрыто навсегда, ибо глаз на затылке нет ни у кого. Когда Она сжималась от страха, то представлялся Её неправильной формы затылок и тонкая изящная шея, вся покрытая лёгким нежным пушком новорождённого младенца. И это так не соответствовало жёстким густым волосам, которые видела Принцесса в своём отражении в зеркале…

Но зачем нужны были Её все эти зеркала? Дело в том, что бесчисленные отражения эти несли в себе искушение Красотой, и они, отражения, были единственным по-настоящему доверительным собеседником, ибо только они и шептали Принцессе в самое ухо своим неслышным никому шёпотом, что Она всё-таки существует и живёт ещё. Ибо, когда засыпала Принцесса, то сознание становилось совершенно пустым, как может быть пусто только зеркало, в котором уже ничего не отражается.

К великому сожалению Она даже и не подозревала о том, что заколдована – настолько естественным было для Неё это зеркальное Безумие. Правда иногда в Неё пробуждалось некое стремление вырваться из этого заколдованного мира, и тогда посреди ночи Она начинала рвать на себя ручку двери, начинала биться в истерике, кричать что есть мочи и звать на помощь. И тогда вспыхивал яркий свет и слуги отца, эти монстры, одетые во всё белое, врывались в башню и делали с Принцессой что-то непонятное, подключая попутно к розетке провода. А потом в мозг била всесокрушающая волна и от этого удара слышно было, как звенят, сыплются и разбиваются вдребезги зеркала и сквозь них проступает контур некоего невидимого пейзажа, становится виден заснеженный парк, высокие сосны и на краткий миг, подобный трепету звонкого комариного крыла, появляется Он, неведомый…, и Он, этот неведомый, всё зовёт, зовёт ЕЁ куда-то. Но зеркала вновь собираются из осколков в цельную непроницаемую поверхность, на которой даже не заметно ни малейшего следа от трещин, и вновь на этой поверхности появляется жёсткое красивое лицо, которое и должно быть Её собственным ликом.

Но за что же расплачивается Она? Как всегда и бывало на этом свете, Она, невинная, расплачивалась за чужие грехи и ошибки богов.

В седой Древности решили Боги, дабы смертные не очень заносились, притушить слегка огонь Высшего Знания, зажжённый в людских душах беспримерным подвигом, и создали они тогда Магию, вызвав к жизни Чародея, будущего отца Принцессы. Подчиняясь их воле, Маг стал уводить людей от истинной веры к обожествлению Природы, заменяя создателя создание, а тварью – Творца. И в этом лабиринте причин и следствий люди окончательно потерялись и сбились с пути. Вместо того, чтобы с помощью божественного огня постигать промысле Высших, стали смертные торговаться с Ними, совершая магические обряды подобно тому, как совершаются сделки в базарный день. Ведь магия была намного ближе и понятнее человеческой природе, чем Вера и Непостижимое. В Вере надо было надеяться на волю Провидения и покорно ждать милости от Судьбы, а здесь человек, как ему казалось, мог сам воздействовать на богов и почти силой добиваться нужного ему, а нужное это было продиктовано ни небом, а землёю. И люди, чем дольше они жили, тем дальше и дальше уходили от небес и всё реже и реже обращали взор свой к солнцу, луне и звёздам. И тогда боги стали умирать, как умирает лоза, когда корней её не касается живительная влага, ибо были боги всего лишь эйдосами, отражениями ещё более высокого и истинного: в самонадеянности своей они забыли, что полностью зависят от людской веры и огня Высшего Знания, который так безрассудно решили потушить в душах смертных.

Нельзя сказать, что и сам Велики Маг ре страдал от утраты Веры, но действовал-то он не по своему желанию… Поэтому, умирая, боги решили искупить свою вину перед тем, кто был простым орудием в их руках и спросили, какова будет Воля Его? Угасающее Величие готовилось выполнить любое желание Чародея со всей присущей только богам Силой и Мощью.

Маг тоже испугался надвигающегося на него одиночества и попросил о том, чтобы подарили ему ребёнка, Девочку, дабы Она утешала его, Одинокого, в этой Зияющей Пустоте Безверия. Повелители с радостью бросились исполнять Желание и вложили в новое и последнее создание своё всю силу уходящей Божественной Власти. Боги сами полюбили ребёнка так, как могут полюбить единственное позднее дитя престарелые родители, видя в нём отчаянный вызов непобедимой Смерти.

Сначала за дело взялся Бог Земли и из праха вылепил совершенное тело. Потом Бог Воздуха взмыл вместе с глиняной куклой, пока ещё безжизненной, в небо и опустился на вершину самой высокой горы. Там, в разреженном воздухе, где так сильно давит на глаза, и грудь разрывается от боли при каждом вздохе, Высший вдохнул жизнь в глиняное тельце, и оно обрело живые краски, будто запульсировала в жилах настоящая кровь, а всего через несколько мгновений новорождённая закричала что есть сил, нарушая этим криком Беспробудный Сон Седых Вершин.

Затем настала очередь Бога Морей, и он, седовласый, с большой пышной бородой, похожей на водопад, нежно взял дитя на руки и поплыл вместе с девочкой в самую середину Мирового Океана. Волны усмирились, на небе засветило яркое солнце, и ребёнок принялся беззаботно играть окладистой бородой Исполина. Бог нырнул на самую глубину, и глубина обострила чувства малышки – она услышала наконец, как бьётся сердце Земли. Толща воды играла волосами могучего Пловца, и, как водоросли, кудри и борода его закрывали почти всё вокруг. Но малышка не испугалась того, что сделал с ней этот огромный дедушка: тайна влекла к себе, обещая впереди и Великую Радость и Великое Горе.

А потом девочку приняла на руки одна из древнейших богинь, богиня Любви, и с ребёнком на руках она вышла из пены морской, отдав маленькой Всё Существо Своё, которое, помноженное на неколебимость земной твердыни, невесомость и прозрачность воздуха, на безмерность морской глубины, превратилась в СТРАСТЬ такой силы, что малышка способна была теперь перевернуть мир и нарушить непоколебимые начала, если б только захотела этого. Так, ребёнок, заигравшись, одним неловким движением сбрасывает со стола выстроенный из кубиков дом или пирамиду.

Когда боги отдали Магу его дитя, то он тут же понял, что с таким даром дочь его никогда не будет счастлива и может причинить миру немало бед. Чтобы неотвратимое не случилось сразу же, решил Маг отправиться в странствия, но странствия не обычные и не только в Пространстве, но и во Времени.

У испанских каббалистов постигла девочка Мистику Чисел, и сам Моше де Лион, автор знаменитой книги «Зогар», давал ей уроки, а сумасшедший король Кастилии, с любезного разрешения отца-Мага, даровал ребёнку титул Принцессы. У Василия Валентина постигала она алхимию, а астрологи научили её тайнам звёзд. Что же касается Искусства, то Принцесса жила им и, несмотря на свой юный возраст, уже успела вдохновить не одного поэта на безумства и великие открытия.

Но когда девушка и вовсе повзрослела, то отец её не на шутку испугался и решил из всех исторических эпох отыскать для своей дочери время, в котором убийственное чувство не нашло бы отклика ни в одной человеческой душе, и выбор его пал на конец нашего столетия.

Вот так и оказались эти необыкновенные герои в своём маленьком жилище, в одном из многочисленных городов, уже давно превратившемся из красивого и некогда величественного в жалкий муравейник.



- Что, опять выгнали? – спросил Директор у девушки, проходя по коридору.

Она не ответила ему, а только кивнула головой в знак согласия и продолжала упорно молчать.

Директор постоял немного, словно не зная, наказать ему провинившуюся или нет, а потом, ничего не сказав, двинулся дальше. Когда он проходил мимо больших, почти во всю стену окон, то густая тень от старых лип, растущих во дворе школы, мягко легла ему на плечи, будто чьи-то чужие женские руки нежно ласкали Директора.



- Дочка, куда ты?

- В школу.

- А разве по воскресеньям там кто-нибудь бывает?

Она остановилась, готовая уже переступить порог, и почувствовала, как краска залила всё лицо Её.

- Нет, - еле слышно прошептала дочь и вошла назад в дом. Дверь, казалось, захлопнулась сама собой, будто не желая выпустить девушку отсюда.

Отец всё понимал, и что-то скрывать от него просто не имело смысла. Она даже не посмотрела ему в глаза, чтобы ещё больше не выдать своих тайных помыслов. Ведь это стыдно, так относиться к нему, мужчине… И отец, который был всегда для неё чем-то своим, родным и понятным вдруг в какой-то неуловимый момент стал тоже не просто человеком, близким, хорошим, добрым, а – мужчиной, как Он. Отцу было уже много лет и, следовательно, он был старше Его, а, значит, тот, Он, должен был подчиниться старшему как младший. Ведь дети, например, подчиняются взрослым. Значит у отца должна была быть какая-то власть над Ним, над Тем, кто постоянно влёк ЕЁ к себе, кто был недоступен, желанен, непознан и велик, как Бог. Но как же можно было говорить с Богом и желать Его?.. Отец – вот единственный мостик между ними. Ведь всю свою жизнь она жила только с мужчиной, значит, в нём, как в мужчине тоже было что-то от Него, от Бога. И на этой мысли воспоминания нарушали уже всякую логику и обрушивались откуда-то сверху, как гигантская волна, на голову бедной девушке. Как мягки, как нежны были руки отца, когда он купал ЕЁ совсем маленькую в ванной с тёплой водой. Он просил, чтобы дочка зажмурилась, и опрокидывал на голову целый кувшин. Малышка сначала не могла перевести дыхание, а потом начинала визжать от восторга – так радовала Её весёлая игра воды. В руках отца всё оживало, и влага, выливаясь из кувшина, обретала иную сущность, будто в неё вселялась Душа. Поэтому-то струи словно ласкали малышку, позволяя ощутить что-то такое, что нельзя было определить ни формой, ни цветом, ни вкусом. И оставалось только визжать, ибо никак иначе нельзя было выразить эту радость.

Нечто подобное испытала Она и в тот злополучный день, когда вдруг по-иному взглянула на немолодого мужчину, медленно идущего вдоль длинного коридора. Только что всё было как обычно: скучные уроки, учебники, тетради, запах мела, глупые лица – и вдруг, словно в детстве, побежали по голове, по волосам, по желобку между лопаток к самому низу, и дальше – по ногам неудержимые тёплые струйки воды, будто невидимая рука отца опрокидывала вдруг сверху кувшин и тебя не просили зажмуриться при этом. Как несправедливо! Разве неизвестно взрослым, что тот, кто увидит Бога – умрёт?.. Папа, папа, что же сделал ты? Почему полилась эта проклятая, эта сладостная, эта мучительная влага? А она всё лилась и лилась бесстыдно, бесспросу из невидимого кувшина, и струи её становились всё горячее и горячее, обжигая кожу, делая её пунцово-красной.

- Что, опять выгнали? – спросил Бог и посмотрел на Неё.

Слова… Надо было произносить слова. Но они умерли, задохнулись, так и не выплыли наружу из той глубины, что зовётся Чувством. Казалось Смерть должна вот-вот прийти за ней. Ведь с таким позором жить невозможно. Её предали… Предали все: руки, ноги, голова, мозг, родители, которые сделали Её такой Уродиной, такой Дурой.

Но Бог смилостивился. Бог оказался добр. Он не стал больше требовать слов и улыбнулся – и тогда, словно выломали ставни, и ослепительный луч света радостно ворвался в опустелый дом, и оживил, наконец, пыльную Тьму.



Когда Он вошёл в свой кабинет, то его трясло, трясло, как в лихорадке. У Директора была бурная молодость и чтобы заработать себе на безбедную жизнь ему пришлось стать наёмником, поэтому, что такое Страх, Он знал не умом, а всеми порами своей дублёной шкуры. На войне бывают всякие передряги, но каждый, кто был там, знает цену рукопашному бою. И Директору приходилось убивать… Он познал уже то страшное и радостное ощущение, которое охватывает всё тело, когда нож мягко входит в человеческую плоть, а глаза умирающего встречаются со взором убийцы. Ни одна оргия ни в одном офицерском борделе не сравнилась бы с этой волной непередаваемых чувств, которые завладеваю вдруг человеком в момент Убийства, в момент Истины. Почему происходило такое? Да потому, что перед боем человек сам наглядно представлял себе, что с ним могут сделать тоже самое, и этот животный Страх Зверя, когда Победа всё-таки улыбалась неожиданно в бою, непостижимым образом перерождался в Бурную Радость.

Новенькая, на которую он случайно наткнулся в коридоре, живо напомнила Ему Страх, Ужас и Радость Победы в рукопашной схватке.

Его продолжало трясти, и с этой нервной дрожью ничего нельзя было поделать. Там, на войне, они глушили себя спиртом после каждого боя, а здесь, в школе, следовало соблюдать приличия и носить костюм с галстуком, хотя под этими лохмотьями цивилизации скрывалось дикое человеческое нутро. Он и боялся Её и желал одновременно. Он был тем Полифемом, одноглазым циклопом, который влюбился в прекрасную нимфу Галатею. Его продолжало трясти и, казалось, кожа вот-вот должна начать расползаться от такого напряжения – словно из треснувшей скорлупы, из глубин собственного «я» мучительно рождалась на свет новая человеческая Сущность.



Он теперь знала время появления Бога, около половины двенадцатого, и этот час стал для Неё священным. Каждый раз Она находила всё новые и новые поводы, чтобы выскочить из класса на несколько минут пораньше и встретиться с Ним один на один, когда все ещё сидели в своих норах и думали о бесконечных пустяках, называемых образованием. Ни с кем Ей не хотелось делиться радостью. Она желала быть единственным очевидцем Его появления в пустом коридоре при закрытых дверях, когда так весело играли на сверкающем от чистоты паркетном полу тени деревьев, растущих рядом с домом.

- Вы опять хотите выйти из класса?

- Да, - краснея, произнесла Она.

- Ну и какую же причину вы придумали на этот раз? – не унималась классная дама. Она смотрела на девушек из-за линз очков своими холодными чёрными зрачками, которые, словно две прожорливые рыбки в аквариуме, ждали только, когда им попадут корму.

Классная дама своим безошибочным женским инстинктом поняла, что девчонка влюблена и влюблена без памяти и ей, навсегда обделённой этим чувством, захотелось поиздеваться над тем, что было так недоступно. Ведь, издеваясь над божеством, можно было установить власть над ним, а, значит, всё равно причаститься к Любви даже через её осмеяние. От девчонки будто исходило невидимое сияние, этот всепожирающий пламень – так что же плохого в том, что нищий погреется у костра – огня от этого не убудет…

- Так я жду. Назовите мне, пожалуйста, причину, по которой вы вновь хотите выйти из класса ровно за пятнадцать минут до конца урока?

Она слышала, как кто-то с холопьей готовностью хихикнул у Неё за спиной. Видно придётся пережить и это. Пусть смеются. Пусть догадываются о Её тайне. Всё равно смысл этой тайны понятен только Ей одной. И Она готова принести любую жертву своему Всесильному Богу. Но что же делать Ей? Врать? Врать как в прошлый раз и осквернять уста Ложью? Поднимать из глубин пустые нелепые слова, которые удовлетворили бы этих людишек? Но они уже сорвали покров и в самонадеянности своей думают, что всё знают… Так значит бой – бой за Него, за Бога и пусть увидят Его Печать на лице Её Мести.

- Вы прекрасно знаете, почему я хочу выйти отсюда, - медленно, но ясно произнесла Принцесса, - Жаль, что вы требуете от меня каких-то объяснений.

И в этих простых словах прозвучало столько Силы, столько природного Права поступать так, а не иначе, что смешки прекратились и наступила глубокая тишина.

- Считайте, что у меня вновь разболелся живот, - сказала Она коротко и направилась к двери, туда, где должен был с минуты на минуту появиться Он, ЕЁ Бог.

Когда дверь закрылась, то со стены неожиданно с грохотом упал портрет какого-то скучного учёного, который, казалось за несколько минут до этого неодобрительно смотрел на всю эту сцену с высоты своего мнимого величия.



Он уже знал, что в коридоре вновь будет стоять эта новенькая, которую почему-то постоянно выгоняют из класса в одно и тоже время… Девушка будто вновь и вновь бросала ему вызов, прямо и откровенно глядя на него своими широко раскрытыми глазами. Странно, но ещё в самом начала коридора он почувствовал Её присутствие и начал ощущать, как мелкая дрожь прикасалась к нему, будто острые китайские иголочки впивались в кожу, и в животе что-то опускалось, словно балласт падал вниз, а всё тело становилось при этом лёгким, почти невесомым.

Так чувствуют себя только поэты, перед тем, как коснётся их чела Муза, или воины накануне Битвы, когда они ещё вроде бы принадлежат Земле и Жизни, но в о же время не принадлежат ни тому ни другому. Именно в такой незабываемый Час в полной мере ощущается неизъяснимая лёгкость Бытия, и человеку даруется на мгновение Мудрость Мёртвых, которой живут потом воины все свои оставшиеся дни.

Для Него принять вызов этой девочки означало то же самое, что принять Бой, и Он, убивавший не раз, решил подождать…

- Что, опять выгнали? – спросил Директор чуть срывающимся голосом.

А Она радостно закивала в ответ и всё смотрела, смотрела на Него, и взгляд этот шепнул Ему на ухо такое, что Он почувствовал, как мучительно больно прорастают у него из лопаток крылья, словно у эльфа с толстыми икрами и шеей борца.

Таки встречи стали необходимыми для них обоих, и на влюблённых начали уже косо посматривать окружающие. Спустя какое-то время он сам вступил в игру с Судьбой и Случаем, находя всё новые и новые возможности для неожиданных встреч, благо директорская Власть позволяла Ему делать это совершенно свободно. Так ,однажды, вроде бы случайно, забрёл Он в спортивный зал и увидел свою Диану полуголой… Учитель физкультуры, здоровенный детина с накаченными мускулами, тут же свистнул – весь класс, как по команде, вытянулся перед директором в одну шеренгу. Такого издевательства Он не мог вынести, поэтому, пробормотав какие-то нелепые фразы относительно чистоты и правил гигиены, Директор тут же удалился, но ЕЁ девственная полу нагота преследовала теперь новоявленного Актеона почти неотступно. Видно, точно так же древняя богиня, покровительница лесов и охоты, затравила когда-то своими дикими псами в глухой чаще, пахнущей свежей листвой и сыростью, прекрасного оленя, который был когда-то человеком, случайно подглядевшим за купающейся божественной наготой.

А Она всё продолжала ждать Его в коридоре и всё так же молчаливо кивала Ему в ответ на Его глупый вопрос: «Что, опять выгнали?»

Эта фраза стала их паролем, их девизом, потому что этих двоих, действительно, выгнали, прогнали, выдворили за ворота обычной жизни, за ворота этого спокойного, благополучного Рая, где царствует Здравый Смысл. И, изгои, они ещё больше полюбили друг друга, как те, самые первые на свете Мужчина и Женщина.

И тогда Он решился. Решился, наконец, принять этот Бой и эту Любовь и задержался во время своей обычной прогулки по коридору на несколько минут дольше.



- Господин Директор, - начала разговор классная дама, - хочу обратить Ваше внимание на одну из моих учениц. Она новенькая и учится у нас только с начала этого года, но уже умудрилась создать о себе самое неблагоприятное впечатление. Девочка не успевает ни по одному из предметов и если бы не деньги, которые регулярно вносит в попечительский совет школы её отец, то ребёнка следовало бы исключить как совершенно не способную к обучению.

Как всегда и бывало, в конце каждого полугодия собирался Большой Совет, на котором решались судьбы школы, расположенной в живописном парке, где деревья отражались в зеркальной поверхности широко разлившихся прудов.

Директора поразило это слово – ребёнок. Кто-то всё-таки смог ЕЁ назвать так… Да. Значит Она всё-таки ребёнок. Со стороны, пожалуй, виднее. Как странно. А Он даже и не задумывался над этим. Почему? Наверное, было в Ней нечто, что поднимало ЕЁ над возрастом, над временем вообще. Его поразило это холодное и точное наблюдение, так резко напомнившее Ему от том, что Он потерял Рассудок. Ей – шестнадцать, Ему – сорок пять. Вот, что видно со стороны, на что прежде всего обращают внимание люди. Но разве Он и Она виноваты? Разве виноваты они, что родились в разные эпохи? И кто это сказал, что человек взрослеет только в определённую пору… Нет. Ничего они не знают о Ней. Они просто не видят ЕЁ. И разве ребёнок встречал Его каждое утро в коридоре в один и тот же час, открыто, презрев все правила и обычаи, принятые среди людей?.. Нет. Так откровенно, так бесстыдно, нагло и в то же время так величественно могла поступать только взрослая женщина, решившаяся на всё, даже на позор, ради своей Единственной Великой Любви.

Кому, как не Ему, знать об этом. Ведь там, в другом мире, в мире войны, он уже испытал нечто подобное, когда Ему пришлось влюбиться в ту, что по всем законам Его прошлой жестокой жизни следовало убить и убить немедленно. Именно она, эта женщина, воевала с ними, а потом сама попала в руки своих врагов. Через несколько дней её следовало расстрелять, но именно за эти дни произошло невероятное: ОН влюбился и влюбился сильно, и любовь эта была взаимной, тайной, преступной, с медным привкусом во рту Страха Смерти и с ощущением несказанного блаженства, когда тела их сплетались в одно, как клубок змей в густой траве или в подвальной сырости, и слышно было при этом, как ходят по доскам над самой головой чьи-то ноги, и от каждого шага замирало рвущееся на части сердце.

Рискуя жизнью, Он устроил побег и больше уже ни разу не видел ту, ради которой Ему пришлось совершить Измену. Она растаяла в ближайших зарослях – и только шелест ветвей подтверждал ещё несколько мгновений, что она всё-таки была в этом мире и была в Его одинокой жизни.

И всё-таки Он был благодарен классной даме, этой треснувшей липе с руками вместо сучьев. Ведь именно она на скучном совете вновь вызвала из тёмных глубин его собственного «я» все эти воспоминания и, главное, помянула ЕЁ, и ту, прежнюю, и нынешнюю… Пусть так, пусть с издёвкой, но о существовании Его новой любви знают другие. Значит не всё потеряно. Значит не совсем Он свихнулся, и кто-то посторонний тоже видит ЕЁ и говорит о НЕЙ. Хорошо… Хорошо, что эта перечница завела разговор – в глаза ЕМУ вновь ударило яркое африканское солнце, мелькнуло голубое безоблачное небо, и красная, как кровь, глина заполнила всё до горизонта.

Ребёнок… Выдумала тоже!!!

Но наряду с радостью упоминание о новенькой вызвало и еле уловимую тревогу. Ведь не из простого желания угодить Ему, Директору, начала разговор дама в очках с рыбами вместо глаз. Кстати, о чём она говорила только что? Да, да. В словах этой курицы было нечто, и это нечто не только не радовало, но и убивало душу. И тут лёгкий холод пробежал по спине. Деньг… Деньги, которые Он сам регулярно вносил за НЕЁ в опекунский совет. И тогда Тревога из лёгкого грозового облачка в один миг превратилась в тучу, готовую в любой момент разродиться бурей. Деньги – вот корень зла. Но как случилось, что именно Он начал вносить их в опекунский совет? Отец. Да. Отец – в нём всё дело. Однажды, ещё в самом начале, он появился в директорском кабинете и произошёл разговор… Человеком Директор был не из слабых и в своей прошлой жизни мог сломать кого угодно: в Легион Смерти подбирались особые. Как-то Он тоже попался в плен и Его били, кололи наркотиками, пытаясь довести до скотского состояния, чтобы вырвать из него всю информацию. Но как только тюремщики уходили, заключённый тут же до пота, до последнего изнеможения начинал отжиматься от пола и делать другие упражнения, невзирая на боль и наркотическую одурь, и с каждой каплей выходила из пота эта сладкая предательская истома, от которой зависела жизнь тех, других, не раз спасавших ЕГО в бою. «Псы войны», - окрестили их. Ну, что ж, пусть псы, не ЕМУ судить, но именно они, псы эти, как никто другой понимали, что такое Жизнь, Дружба, Любовь. Простые, вроде бы, слова, но суть их по-настоящему открываешь для себя только в критический момент своего существования. Легион Смерти учил щедрости и давал взамен Силу, ибо владеет ею только тот, кто ни за что не держится, и для кого Истина всегда сверкает на острие ножа в рукопашном бою.

Так вот, тогда, в плену, Он выдержал и бежал, и вернулся к своим. И, кажется, незримо помогала Ему выстоять Его неожиданная Любовь к смертельному врагу. Вот тогда-то Он понял, что может многое, если не всё. Поэтому, когда вновь пришлось вернуться в обыденную жизнь, он не знал поначалу, куда истратить, куда направить ту Власть, которой щедро наградил Его Легион Смерти. Деньги, ради которых Он завербовался, оказались не очень уж большими. Да, честно говоря, в делах Он был не особо силён. Служба развратила Его, дав Ему привычку легко распоряжаться как своей собственной, так и чужими жизнями. Прибавить сюда Силу и жажду безграничной Власти – все необходимые качества для педагога особой школы, например, кадетского училища, готовы. Но судьба распорядилась иначе и бросила его в совершенно иную, простую, школу. Вот так и выбрал Он, где случайно, а где не очень, карьеру директора, заплатив предварительно необходимый взнос в опекунский совет. И сразу же карьера эта живо напомнила ему Легион Смерти. Во всяком случае за годы своей работы Он уже давно привык с лёгкостью профессионального палача сбрасывать вниз со скользких ступеней лестницы, ведущей к вершине Образования, неопытные души. Казалось, Он не жил своей собственной взрослой жизнью, а продолжал всё время играть, но только уже не в войну, а в Царя-горы.

Получалось так, что Власть давала ему вдохновение, окрыляла, придавая его человеческой сущности нечто большее, чем мог обладать заурядный смертный. За одно это ощущение полёта, за эту божественную вседозволенность и возможность решать чужие судьбы Директор готов был пойти на любые преступления, тем более, что на войне Его душа уже свыклась с ними, научившись даже убийство воспринимать как простое телодвижение.

Но к сожалению Директор не замечал, что Власть и Сила сыграли с ним злую шутку и давно предали Его, Его, такого независимого и величественного, превратив строптивого воина в послушного исполнителя Своей Воли.

И вот именно тогда, в разговоре с отцом девочки, Он к ужасу своему открыл для себя, что Власть и Сила смешны и нелепы, как детские игрушки, перед чем-то более Значимым и Великим.

Когда старик вошёл в кабинет, то первое, что поразило Директора, это то, что отец совершенно не был похож на свою дочь: в морщинистом лице не угадывалось ни одной знакомой черты… Весь внешний облик посетителя вызывал неприятные чувства: поношенный костюм висел на нём мешком, и ноги почти не отрывались от пола, будто к земле их притягивала небывалая тяжесть. Старик шаркал так, словно нарочно испытывал терпение Директора. Такой тип не мог быть Её отцом, не мог, вообще, касаться Той, что ждала Его в коридоре… «Не взял ли этот клошар девушку из приюта с какой-нибудь грязной целью? – пронеслось в голове Директора. – А, может быть, это соперник, а не отец вовсе?» И, конечно же, мысли эти не придали теплоты разговору, а даже, наоборот, сделали его более жёстким и прямым. Директор решил сразу же надавить на старика, чтобы выбить из него правду и если понадобиться, то и защитить дочь от назойливого «родителя».

- Вы знаете, что ваша дочь неважно учится?

- Знаю.

- И что, Вас это совершенно не волнует?

- Волнует.

- Так почему Вы ничего не делаете? Почему не наймёте учителей? Ведь так ЕЁ и исключить недолго.

- У НЕЁ уже были учителя. И смею Вас заверить – самые лучшие.

- Вы что, хотите сказать, что Вы уже потратили на НЕЁ уйму денег?

- Ни гроша…

- Ваша дочь явно способный человек, почему же не помочь ЕЙ? Почему ЕЁ надо бросать в беде?

- А ЕЁ никто и не бросает. Я уже сказал Вас, что у моей дочери были самые лучшие учителя и об этом Вы можете справиться, открыв любой учебник, любую антологию или Словарь. Их имена впечатаны туда золотыми буквами…

- Если бы это было так, то наш разговор не состоялся бы.

- И тем не менее это так, господин Директор.

- Что ж Она у Вас – дура?

- Нет. Вы же сами сказали, что Она умная и даже очень. Но успевать в этой школе Она всё равно не будет. Кстати, господи Директор, а Вы редкий человек, коли разглядели мою дочь…

- Знаете, но по тому, с каким равнодушием Вы говорите о Ней, я начинаю догадываться, что Она Вам не родная, и взяли Вы ЕЁ из какого-нибудь приюта. А?.. Давайте начистоту. Что? Угадал? Ведь ты ЕЁ взял из приюта? Да? Взял? – и Директор не заметил даже, как перешёл на «ты» и начал разговаривать на повышенных тонах, будто не в этом, а в том, другом мире, вёл сейчас допрос и ему надо было срочно добыть необходимые сведения у строптивого «клиента». – Угадал! Вижу, что угадал! Давай – выкладывай. А то эта детская игра уже порядком надоела, и, кстати, объясни-ка мне, почему за предыдущий месяц ты ничего не заплатил в опекунский совет? Что? На другое понадобились? Выпивка? Наркотики? Может, и девочка тебе нужна для особых целей – седина в бороду – бес в ребро? Лучших учителей он нанял, а у самого ни гроша. Смотри у меня – я ведь и в полицию нравов заявить могу.

Наступила неловкая пауза, и после начал старик. Он говорил медленно, отчётливо произнося каждое слово.

- Между прочим, я думаю, что нам следует вернуться к старомодному «Вы». В этом нет ничего плохого, поверьте. А то это Ваше вульгарное «ты» как-то сразу всё приземлило и увело разговор, явно, не в то русло. Знаете, а, ведь, вся ваша жизнь была подчинена Силе и Власти. Вы начали с того, что пошли на рассчитанный Риск, а кончили тем, что установили собственные законы и превратились в Повелителя.

- Бред какой-то.

- Может быть, может быть… Хотите знать, кем Вы были в своей прошлой жизни?

- Я не верю в подобную чушь.

- Зато я верю и этого вполне достаточно тем более, что как Вы выразились «подобная чушь» весьма реальна. Можете убедиться сами.

И при этих словах старик посмотрел на Директора так, что чёрные глаза посетителя буквально вобрали в себя всё существо последнего. Директору показалось, что он теряет сознание, а чёрные зрачки, как омут, начали засасывать всего Его без остатка. Вот тогда-то и предстали перед Директором весьма странные картины…

Прямо перед глазами увидел Он каменную стену и странную надпись на латыни, сделанную красной краской: «20 пар будут сражаться накануне апрельских ид. Написано в лунном свете и в полном одиночестве». К удивлению своему, Директор, не знавший до этого ни одного иностранного языка, свободно прочитал надпись, поняв в ней всё до единого слова. Потом он увидел мощёную дорогу, дома из белоснежного мрамора с портиками и колоннами, людей, расхаживающих в хитонах, а затем, будто во что переселилась душа Его, набрало головокружительную скорость, - и зарябили, замелькали перед глазами странные здания, словно макеты давно исчезнувшего Города; пронеслись перед взором мужские и женские лица с длинными правильной формы носами, пышные вьющиеся шевелюры, пропитавшиеся морской солью – а потом с особым треском внезапно раскрывшейся парусины, словно шатёр цирка-шапито, голубое небо Адриатики выстрелило вверх и повисло над миром гигантским куполом. Неудержимый полёт продолжался. Прошло ещё несколько мгновений, и небесный купол стал багрово-красным в лучах заходящего солнца, а богатые здания сменились убогими жилищами на окраине, и то, что летело с такой скоростью, внезапно замерло и зависло над многочисленной толпой зевак с факелами в руках. Люди, изо всех сил отпихивая друг друга, пытались заглянуть во внутрь небольшого двора, который напоминал скорее тюрьму под открытым небом. Там шёл последний пир перед выступлением на арене. Мужчины возлежали в разных позах прямо на земле. Они безудержно ели и пили, разговаривая при этом наперебой. Толпа за оградой жадно глядела на пирующих, радуясь всему, что видела, как большой разыгравшийся ребёнок во время весеннего праздника…

Если бы кто-то подсмотрел сейчас со стороны за двумя собеседниками, сидящими в тот момент в директорском кабинете, то ничего особенного не заметил бы. Просто, как это часто и бывает при тяжёлом разговоре, наступила внезапно продолжительная пауза, и мужчины, вытянувшись вперёд в своих креслах, уставились друг на друга, словно выжидая, кто первый из них произнесёт следующую фразу. Потом Директора, словно волной, отбросило назад, и он буквально впечатался в кожаную мякоть кресла с высокой спинкой. После этого Он уже ничего не мог сказать, а просто сидел и напряжённо смотрел, уставившись в одну точку. Старик тем временем спокойно встал и медленно зашаркал к двери, даже не обернувшись напоследок. Когда дверь мягко закрылась за посетителем, то Директор почувствовал, что Он постепенно начал приходить в себя и смутно различать контуры собственного кабинета.

Вот тогда-то Он окончательно решил, что отец девчонки не просто проходимец, но к тому же ещё сумасшедший, причём сумасшедший опасный… Спасать ЕЁ надо было немедля и любыми способами. Вот почему с риском, что обо всё рано или поздно узнают доброхоты, Он и начал регулярно вносить в опекунский совет необходимую плату. Впрочем, Он это сделал бы и так без всякой причины – и старик здесь был не причём. Боле того, именно это странное обстоятельство и развязало Ему руки, освободив от всяких угрызений совести. Теперь Он может тайно помогать Ей, Ей, которую выгнали вместе с Ним из мира Здравого Смысла, и Тайна свяжет их отныне ещё больше…



- Дочка, дочка, опомнись. Что делаешь ты? Ведь Его бояться надо, а не любить. Поверь мне, я знаю, что говорю.

- Не надо, папа, не надо об этом.

- Хорошо, не буду. Но позволь хотя бы рассказать тебе всё, а там уж решай – как быть. Он – убийца, дочка, и Марс покровительствует Ему. И у Него есть не одна, а несколько прошлых жизней и если бы я рассказал тебе хотя бы одну из них…

- Не надо, папа, прошу тебя.

- Знаешь, как Он умер в первый раз?

- А Он уже умирал?

- Да и не единожды.

- Так Он умирал?..

- Понятно теперь, с кем имеешь дело?

- И Смерть касалась Его чела, а губы холодели и становились синими, как слива?..

Ох, как Ей вдруг захотелось увидеть Его мёртвым, может быть, тогда Она избавилась бы от этих страданий, от этих невыносимых мук… Нет. Так нельзя. Ведь это же Он, Бог, а Боги бессмертны и их следует спасать, спасать ценою собственной жизни, целуя омертвелые губы.

- Так как же умер Он, папа?

- В первый раз Он умер от того, что не мог пережить позора. Его захватили в плен и сделали гладиатором. По дороге на арену, когда их везли на утренние представления, Он, словно клюя носом в дремоте, опустил голову так, что она попала между спиц. Не шелохнувшись, Он продолжал сидеть на своей скамье, пока колесо повозки медленно, позвонок за позвонком, не сломало Ему шею.

- Как жаль, что меня не было там. Я бы спасла Его…

- Тебе было тогда всего три года.

- А как Он умер второй раз?

- В Ронсевальском ущелье, когда прикрывал отступление из Испании Великого Короля. Мы жили с тобой в Кастилии и кое-что слышали и об этом.

- А кем Он был ещё, папа?

- Викингом, пиратом и много чего другого. Но всегда и неизменно Воином, для которого Жизнь переполнялась Жаждой Смерти и Благородным Стремлением к Гибели. Дочка, такой если полюбит, то полюбит до конца. Остановись и не выходи к Нему в коридор.

И зеркала вновь начали свой террор, отражая в многочисленных образах ЕЁ прекрасный, но холодный лик. Отец делал всё, чтобы не выпустить дочь из дома: Безумие в их жилище властвовало повсюду, а люди в белом всё чаще и чаще навещали теперь Принцессу.

В школу Она почти перестала ходить, пропуская уроки по болезни.



Отныне старуха знала, что жизнь для неё вновь обрела смысл: к ней, как на свидание, зачастил один молодой человек из армии спасения. Правда, молодым он казался только ей, старухе, с высоты её 82-х летнего возраста. Был он высок ростом, широк в плечах и полноват немного, но в целом имел вид довольно подтянутый и даже спортивный. Судя по всему, неудачи ещё не отравили его цветущий организм, а взгляд не потух, а, наоборот, буквально переполнялся жаждой новых впечатлений. Уже с полгода незнакомец регулярно навещал старуху, и было во всё этом постоянстве, да и в самом госте, нечто странно и необычное. Чаще всего в армии спасения служили либо сердобольные матроны средних лет, которые сами испытали немало горя и поэтому по собственному опыту знали, что такое страдание, старость и одиночество, либо неудачники всех мастей. Причём посещения эти были эпизодичны и длились не более недели. А если и приходил неожиданно мужчина, то таковым его трудно было назвать в полном смысле слова, потому что являл он собой зрелище жалкое: следы прошлых запое или наркотиков мешками лежали у него под глазами, а чёрные пятна блуждали по лицу, подобно теням облаков, ползущих по долине в яркий солнечный день. Взгляд у таких посетителей был потухшим и обращённым куда-то вовнутрь их собственного тёмного «я».

В данном же случае всё обстояло совершенно иначе: от гостя так и разило здоровьем, пахло свежевыстиранной сорочкой давно умершего мужа старухи и бог его знает ещё чем. Очень скоро незнакомец стал для своей подопечной необходим так же как флакончик с лекарством от приступов астмы – не нажми старушка вовремя на спасательный рычажок – Смерть наступила бы мгновенно, причём, смерть страшная – от удушья.

В молодости старушка было очень красива и каждый раз влюблялась до самозабвения и с великой радостью, охотно и щедро отдавая свою красоту достойному избраннику. Казалось, что именно в этом и заключался весь смысл жизни: любила она совершенно бескорыстно и поэтому к старости осталась почти нищей, хотя богатых поклонников у неё было в своё время не мало. Сейчас, одинокая и всеми покинутая, в маленькой городской квартирке с газовым камином, старушка любила долгими, бесконечно долгими вечерами рассматривать свои старые фотографии и вспоминать о прожитых днях… И тогда забытые впечатления вновь давали знать о себе, но только уже со сладким и тлетворным привкусом ностальгии, когда даже разлука или горе по прошествии стольких лет кажутся сладостными и лёгкими, и чем значительнее было горе или разочарование, тем больше терпкости и особого ни с чем несравнимого привкуса ощущалось в воспоминаниях, напоминавших хорошее вино многолетней выдержки. Казалось, молодой гость пришёл из воспоминаний и сделал Прошлое Настоящим. Довольно часто он приносил цветы, обычно это были розы, сам доставал из большой сумки продукты, раскладывал их в холодильнике, справлялся о лекарствах и, если какое-то из них уже кончалось, бежал в аптеку и покупал недостающее. Когда старушка начинала беспокоиться, не тратит ли её гость свои деньги, то он всегда отвечал, что нет и что фонд благотворительности снабжает его всем необходимым. На самом-то деле она не очень беспокоилась о том, правда это или нет: по опыту своего сердца она помнила, что женщина должна позволять мужчине быть щедрым и расточительным в её обществе. Постепенно старушка начала внимательнее относиться к своей внешности, но каждый раз, когда она подходила к зеркалу, чтобы взглянуть на себя, её последние иллюзии улетучивались, словно дым: с гладкой поверхности стекла на старую женщину цинично и холодно смотрело лицо, покрытое морщинами, будто тонкой паутиной, и помада на губах не придавала живости и пикантности этому увядающему лику, а, наоборот, напоминала косметические ухищрения, к которым прибегают обычно в морге, дабы родственники покойного не шарахнулись в сторону, столкнувшись нос к носу с самой Смертью.

Однажды женщина не выдержала и бросила в зеркало книгу в твёрдом переплёте – но предательское стекло не рассыпалось осколками, а только дало поперечную трещину.

Когда гость вновь появился в доме, то он сразу увидел, что стало с большим зеркалом и побледнел, а его тонкие губы растянулись в странной улыбке. В этот день разговор не получился, и гость покинул свою подопечную необычно рано.

С этого момента он совсем перестал появляться в доме старухи. Вот тогда-то для неё и начались невыносимые страдания. Умом она понимала, что та, еле уловимая и необъяснимая для неё самой теплота, которая возникла вдруг в их отношениях, была эфемерна, призрачна. Явившись из области ностальгических воспоминаний, она, теплота эта, напоминала скорее бред, горячку чувств экзальтированной гимназистки. Действительно, ну что могло быть общего между умирающей старухой и им – в общем-то молодым и сильным красавцем, способным вскружить голову куда более привлекательной и молодой женщине? Но сердце, одинокое сердце женщины, всё время жившей для любви, не могло принять такого. Оно взбунтовалось против разума и здравого смысла со всей силой так и не растраченной до конца и не умершей ещё до старости. И Ум полностью подчинился Чувству и начал выстраивать безнадежную старушечью интригу для того только, чтобы вернуть Его и хотя бы иногда видеть у себя в доме. Не в силах больше выносить одиночества в одно прекрасное утро она взяла справочник и нашла там номер штаб-квартиры армии спасения. Старуха, волнуясь, набрала нужные цифры, чувствуя себя при этом робеющей школьницей, которая звонит любимому учителю, чтобы вновь услышать знакомый голос. Трубку долго никто не брал, потом на другом конце провода задорный женский голос произнёс обычное приветствие и назвался полным именем благотворительной организации.

- Извините, голубушка, - начала несчастная, вся дрожа и покрываясь потом. – Я бы хотела навести справки об одном человеке, который от имени вашей организации помогал мне последние несколько месяцев. Он был так мил и добр ко мне, что я просто обязана поблагодарить его за всё.

- А как звали вашего помощника?

- Не помню.

- Удостоверение он показывал какое-нибудь?

- Да. Кажется показывал.

- Вы не обратили внимание на регистрационный номер?

- Нет!!! Как я могла?.. Я же не с полицией имела дело.

- Хорошо. Не волнуйтесь. Я перезвоню через несколько минут. Дайте Ваш адрес и телефон.

Она продиктовала девушке свой номер, и на другом конце повесили трубку, а чёрную пустоту заполнили беспрерывные гудки.

И тогда ожидание превратилось в ещё большую муку. Телефон продолжал молчать уже целые полчаса, будто вытягивая своими нестерпимым молчанием нервы и наматывая их, как ниточки, на острую иглу дантиста. Она почувствовала, что у неё вот-вот должен начаться приступ астмы. Старуха ощутила, как подступает самое настоящее удушье, и быстро зашаркала к шкафу, где у неё хранился флакончик с лекарством. Дрожащими руками она распахнула дверцу и к ужасу своему увидела совершенно пустые полки: кто-то заранее выгреб всё оттуда. Страх ударил бедную женщину по нервам с сокрушительной силой, и она, поняла, что настал её час покинуть эту жалкую квартиру и присоединиться к танцующим парам, составленным в основном из её близких и знакомых, давно покинувших этот мир. Звуки вальса завораживали, и ноги, в такт волшебной музыке, казалось, не касались пола.

Когда, корчась в последних судорогах, старуха упала на пол, то затрезвонил, наконец, телефон – и в зияющей пустоте трубки уже не родилось ни одного живого звука.

Старуха пролежала на полу до наступления ночи. Когда через большое окно серебряный свет луны мягко лёг на паркет, то труп отбросил большую тень, занявшую собой почти половину комнаты. Во входной двери щёлкнул замок. Тёмный силуэт склонился над мёртвой, пощупал пульс, потом легко взял высохшее безжизненное тело на руки и понёс его в спальню. И за закрытыми дверями начало свершаться нечто очень странное… А потом гость ещё раз посмотрел на былую красавицу, вся жизнь которой была одной беспрерывной любовью, и нежно накрыл маленькое тельце белым покрывалом.

Когда гость уходил, то в открытое окно ворвался вдруг сильный ветер, и дверь с грохотом захлопнулась. От этого неожиданного удара сотрясло всю комнату, и без того уже треснувшее зеркало упало с комода и разбилось, наконец, вдребезги.



- Ваши счета уже давно оплачены.

- Но этого не может быть.

- Посмотрите сами.

И старик, действительно, увидел, как на дисплее зажигается нужная цифра.

- Спасибо, - буркнул он и побрёл к выходу.

А девушка продолжала смотреть вслед старику, этому странному посетителю, поражённая всем его необычным видом: большой нос с горбинкой напоминал скорее клюв, а глубоко посаженные чернее глаза, казалось, молчаливо вбирают в себя самые тайные помыслы. Весь внешний облик посетителя выдавал в нём южанина: только палящее солнце могло так сильно пропитать смолой жёсткие густые волосы, а кожу сделать тёмной, словно пергамент.

Когда старик шёл по залу к выходу, то он почти не отрывал ног от пола и нещадно шаркал при этом. Создавалось впечатление, будто он и понятия не имеет о том, что должны носить люди в жаркую погоду.

На потолке вовсю, как лопасть пропеллера, крутился вентилятор, но и он не мог разогнать духоты, и юной служительнице банка было очень жарко даже в её летней блузке. Для старика же жары будто не существовало: на его лбу не выступило ни одной капли пота, несмотря на тёплый шерстяной пиджак, который он так щёгольски набросил на плечи в удушливый полдень.

Когда девушка вновь оторвалась от своих бумаг, чтобы посмотреть, ушёл ли её посетитель, она увидела его уже у самой стеклянной двери. Старик надавил на неё широкой морщинистой ладонью и застыл в нерешительности, будто раздумывая – переступить ему порог или нет, а потом, словно вспомнив о чём, сделал шаг вперёд и неожиданно растаял в толпе.

Тогда девушка вновь склонилась над бумагами, и цифры тут же увлекли её в свой сухой и безжалостный мир, где от всевозможных нулей, запятых и прочего могла зависеть чья-то судьба. Девушка уже и забыла о старике, когда вновь услышала характерное шарканье, а перед самой её конторкой, словно из воздуха, будто по волшебству, снова возникли уже знакомые черты лица.

- И что же, - начал старик, будто продолжая прерванный разговор, - все эти числа появляются у вас сами собой?.. Так и шалят и живут своей капризной волей, как мелкие бесенята, а? Опасно это всё, ой как опасно, моя милая. Эдак мир с ума сойти может, а вы даже и не узнаете об этом.

- Простите, но я не понимаю, о чём вы говорите.

- О чём я говорю?.. – недоумевал старик. – Великий Моше де Лион утверждал, что Число – это часть имени Божьего, и в этом он был совершенно прав. Однако до этого уже додумался в свой время мой большой приятель, старик Пифагор. Знаете такого?

Имя Пифагора у симпатичной служительницы банка на несколько мгновений вызвало воспоминания о школьном детстве, но к чему рассказывал ей всё это надоедливый сумасшедший?

- Так вот, - не унимался посетитель, - он, Пифагор, решил по наивности своей исчислить меру всех вещей, дабы лучше управлять миром. Я вижу, вас, которая так любит цифры, хочется узнать, как пифагорейцы хотели добиться власти над миром. Не так ли?

Ничего подобного девушка, конечно же, не хотела, но взгляд сумасшедшего буквально приковал её к себе, она, казалось, полностью потеряла контроль над собой и, как завороженная, смотрела теперь на своего собеседника и слушала его, слегка приоткрыв рот.

- Всё дело в том, что движение планет пифагорейцы свели к числовым отношениям. Они считали, что тела, двигаясь в пространстве, звучат, а звуки – это музыка, которая вся проверяется Числом. Должно быть, наивные души их впали в подобное заблуждение, когда увидели, как камень, раскручиваемый на верёвке, со свистом разрезает воздух. Стало быть, стоит только самому с помощью Числа воспроизвести и воссоздать музыку звёзд, и весь космос, всё его бесконечное пространство окажутся у твоих ног. Правда, одного они не учли. И знаете чего?

- Нет, - еле выговорили уста девушки.

- А того, что из этой цепи мироздания выпала одна планета.

- Какая?..

- Какая, какая, - передразнил сумасшедший. – Земля – вот какая. Ты удивишься, но Земля не поёт. Она потеряла голос. И знаешь почему?

- Почему?

- Потому, что власть здесь принадлежит Злу.

- Ну и что?

- Верный ответ, милая, ой какой верный. Действительно, ну и что? А тебе разве самой не хочется петь?

- Петь? У меня голоса нет.

- А что, здесь сейчас все такие?

- Какие?

- Безголосые.

- Не знаю.

- Ну тогда ты выяснишь, милая, кто оплатил мои счета. Ведь мы-то с тобой знаем, что за каждым Числом скрывается Имя.

- Знаем, - повторила девушка, как во сне.

- Вот и хорошо. А теперь молчок – и работай, - сказал старик и как-то слащаво улыбнувшись, коснулся своих мокрых губ длинным искривлённым в суставе пальцем, а левый глаз его при этом нехорошо подмигнул. Но вскоре она забыла о своём посетителе и принялась за работу. Правда, в конце дня ей всё-таки удалось выяснить имя и адрес вкладчика и когда старик вновь появился перед её конторкой, он уже не показался таким странным, а очень живо поблагодарил её и сказал, что как любящий отец он должен позаботиться о своей единственной дочери и узнать, что за неожиданный благодетель появился в её жизни.

* *

У классной дамы, между прочим, было имя, и оно звучало громко и красиво, несмотря на убогий, непривлекательный вид самой женщины. Жила она одиноко, в апартаментах, состоящих из маленькой гостиной и спальни. Каждый вечер, приходя домой, она привычно кивала консьержу, нажимала кнопку лифта и поднималась на шестнадцатый этаж. Своим трудом она заработала себе такую жизнь и поэтому было очень горда собой.

И всё-таки, если в школе её существование в окружении детей и взрослых хоть как-то походило на нормальное, то дома Сумасшествие Одиночества давало знать о себе в полной мере. И от этого не спасал ни комфорт, ни уют комнат. По вечерам единственным окном в мир был для неё телевизор, программы которого она смотрела, не отрываясь, до поздна, пока усталость не смыкала век и не хотелось смертельно спать. Но и сон был коротким. Она часто просыпалась посреди ночи и начинала вспоминать, вспоминать об обидах, которые нанесли ей вольно или невольно те, немногие, что всё-таки были в её одинокой жизни. Даже ночью она продолжала вести с ними непрекращающийся спор, в котором пыталась укротить их и показать, насколько несправедливы были они к ней, ибо так и не смогли разглядеть её любви. Причём, мужчины эти, их всего-то было двое или трое за всю взрослую жизнь классной дамы, так вот, мужчины эти в ночных воспоминаниях одинокой женщины сливались воедино и теряли при этом конкретное лицо, характер, превращаясь в некое Существо, которое причинило столько страданий и горя.

Почему? Почему именно её сделали козлом отпущения и лишили навсегда счастья? Разве родители не знали, что творили, когда зачинали её? Эта кукла из класса уже успела влюбить в себя Директора, Его, который относится к ней, одинокой, с таким нескрываемым призрением.

Самыми страшными днями были дни конца недели, а самыми невыносимым временем в году – каникулы и, прежде всего, каникулы летние. Такого обилия пустого, мёртвого времени она просто не могла вынести, боясь, действительно сойти с ума. Одиночество, как надоедливая нищенка, стояла на каждом углу и протягивала ей свою костлявую руку, повторяя при этом: «Подай! Подай!» И она подавала. Подавала щедро, но ненасытной старухе было этого мало, и нищая всё брала, брала, брала милостыню… И тогда в середине дня оставалось только лечь в постель, как ложатся в гроб вампиры, боясь дневного света, оставалось укрыться одеялом, словно тяжёлой крышкой, и попытаться заснуть. Именно в каникулы и во время уикендов на классную даму нападала особая сонливость. Она хотела убежать от своего Одиночества. Первые пятнадцать минут ей это удавалось, а дальше вновь начинались упрёки, жалобы, воспоминания. И неожиданно бредовый страшный сон женщины заполняли толпы людей, которые неподвижно стояли под палящим солнцем и чего-то ждали, покорно согнув свои гордые шеи. Среди этой толпы классная дама увидела и себя. Как и все, она терпеливо ждала, когда коснётся её, наконец, мягкой ступнёй своей Обида, причисленная древними к небожителям. Не марая ног о прах земной, спокойно и величаво Богиня не шла, а плыла куда-то, легко ступая по человеческим выям. Но однажды Одиночество разомкнуло вдруг свой железный обруч, сдавивший шею до удушья, и глоток свежего воздуха буквально опьянил бедую женщину.

Как-то, придя после школы домой, она по обыкновению своему села смотреть телевизор, когда кончились все программы, выключила его. Обычно она проделывала один и тот же маршрут, не отступая от него даже на сантиметр: соблюдение раз и навсегда заведённых правил позволяло хоть как-то держаться за реальный мир. Итак, женщина, день и ночь жившая со своим Одиночеством как с надоедливым и постылым мужем, сразу же встала с кушетки и, никуда не сворачивая, направилась в ванную, чтобы принять душ и лечь, наконец, в постель со слабой надеждой заснуть. Но на обратном пути она почему-то изменила своему правилу и вернулась назад в гостиную, где чёрный экран телевизора зиял как космическая дыра. А потом она совершила уже совсем неоправданный поступок – классная дама подошла к окну, раздвинула шторы и, сложив руки на груди, стала внимательно смотреть на улицу, на опустелый двор, слегка освещённый единственным фонарём у парадной. Её охватило чувство какого-то странного ожидания. Будто должен был появиться кто-то и увести её, одинокую, с собой в иной, счастливый мир, мир любви и радости. В глубине души женщина понимала, что её желание совершенно законно: разве не заслужила она своего счастья своим странным никому неизвестным и ни для кого невидимым страданием?

Но во дворе она так в тот вечер ничего и не увидела, а Одиночество будто мстя своей рабыне даже за слабое желание освободиться от ЕЁ власти, обрушилось на несчастную с ещё большей силой.

Однако надежда, давшая хоть на несколько мгновений облегчение страданиям, не покидала отныне классную даму, вдохновляя её на бой со страшным и безжалостным Врагом. Теперь каждый вечер перед тем, как идти в постель, в спальню, в эту камеру пыток, она упорно подходила к окну, раздвигала шторы и всё смотрела, смотрела на светящийся внизу одинокий фонарь. Странная деталь, но классная дама даже и не замечала, что шторы каждый раз задёргиваются в гостиной будто сами собой. Во всяком случае она их не занавешивала, когда уходила спать, дабы хоть какой-то луч надежды проникал в её жилище. И при всё том к утру шторы всегда оказывались наглухо сдвинутыми, как железный занавес. Казалось, будто её Враг ожил, материализовался и теперь боролся в открытую, не прикрываясь уже призрачным флёром снов и видений.

Сколько продолжалось это единоборство, сказать трудно, но чудо всё-таки свершилось… В один из вечеров, уже собираясь вернуться в спальню, классная дама взглянула напоследок на окна своего же дома, который буквой «г» образовывал внутренний двор у главной парадной, и увидела фигуру человека, неожиданно появившуюся в одном из малочисленных светящихся квадратов. Мужчина весьма вежливо склонил голову, словно приветствуя классную даму как свою старую знакомую.

На следующий вечер всё повторилось вновь. Она так же подошла к окну и посмотрела на улицу, а потом медленно, словно борясь сама с собой, начала переводить взор туда, где было занавешенное окно. ЕЙ стало стыдно за то, что она делает, но в тоже время и страшно – а вдруг знакомый квадрат не засветиться в ночи, и там никого не будет, кроме чёрной зияющей пустоты? Медленно взор её скользил от светящейся точки фонаря – ниже к белой гальке, посыпанной у самой парадной, и дальше – в серую ночную мглу. Потом взгляд осторожно поднимался к погасшим окнам первого этажа и продолжал пробираться сквозь тьму к заветному свету. По мере приближения к цели сердце классной дамы билось всё чаще и чаще, будто птица, что залетела неожиданно в дом и теперь, пытаясь разбить стекло, изо всех сил рвалась наружу. Ожидания оказались ненапрасными – яркий свет ударил в глаза, а человек слегка склонил голову, приветствуя женщину. Какая неожиданная радость охватила её от такого, вроде бы, простого жеста… С трудом классной даме удалось сдержать себя, чтобы не ответить и соблюсти приличия.

Постепенно, в течение недели, между нею и незнакомцем установились какие-то странные молчаливые отношения, и в начале второй недели она всё-таки ответила ему и радостно улыбнулась при этом.

Классной даме очень нравилась эта стеклянная любовь на расстоянии через закрытые окна, ибо то, что могло случиться потом, ей хорошо было известно, и, как Психея, но только уже умудрённая жизненным опытом, она не стремилась сорвать покров, дабы не увидеть до срока лицо незнакомца и не узнать всю правду о нём. Тайна сама по себе представляла небывалую радость и если бы это состояние можно было сохранить до бесконечности, то классной даме большего и не надо было. Только бы появлялся каждый вечер этот мужчина в окне и приветствовал её своим лёгким кивком головы, а всё остальное в жизни пусть сложится, как крылья бабочки, и превратится в причудливое обрамление к этому лёгком изящному жесту.

Незаметно он стал её постоянной ночной радостью, до краёв наполняя некогда пустые одинокие сны.

Девчонки первыми почувствовали перемену и стали по-иному относиться к той, что ещё совсем недавно вызывала у них только неприязнь. Поведение взрослой женщины живо напомнило ученицам их собственные переживания. Возраст исчез в один миг, и классная дама уже не входила, а влетала в школу каждое утро. И тогда в самый неподходящий момент, стоило ей только пересечь порог комнаты, где её уже ждали подопечные, невидимая рука богини-покровительницы шаловливо вынимала все заколки – и пышная копна густых волос неудержимо падала вниз под еле сдержанный вздох восхищения, в котором чувствовался уже лёгкий шорох злой зависти. Классная дама густо краснела при этом и чуть ли не извинялась за свой неопрятный, великолепный, полный соблазна вид. И только очки с толстыми линзами продолжали портить всё дело.

«Влюбилась, - решили дружно девицы. – Но в кого?»

За ней начали следить и напрасно: ведь Амур являлся к своей Психее только ночью, не позволяя ей самой хорошенько разглядеть себя.

И вот как-то во тьме её чуть не убили, а потом вновь чудесным образом воскресили, но уже к совсем иной сказочной и небывалой жизни. В тот день она, как обычно, вернулась домой с радостным чувством, что в конце вечера её ждала встреча с ним. Она сделала всё необходимое по дому, включила телевизор и стала смотреть на экран с полным равнодушием к тому, что мелькало там. Странно, но даже какой-то кровавый детектив с огромным количеством смертей и натуралистических сцен не вызвал в классной даме отвращения, а, наоборот, показался милым и забавным, как рождественская сказка, в которой, хотя и пугают, но в конце всё равно раздают подарки. Таким подарком и был для неё Он, неизвестный, который, может быть, уже ждал её в светящемся квадрате окна. У классной дамы появилось даже что-то, напоминающее кокетство. Она не стремилась сразу отодвинуть шторы и выглянуть в окно, а в тайне хотела, чтобы её незнакомец немного помучился выходом королевы. Поэтому, преодолевая себя, женщина каждый раз медлила, откладывая момент встречи сначала на минуту, потом - на две, потом – на пять. В тот же злополучный и волшебный вечер она побила все рекорды, и её скромное кокетство давно перешло дозволенные пределы и должно было превратиться в настоящую муку для поклонника – во всяком случае самой классной даме очень хотелось, чтобы так оно и было. Она не подходила к окну в течение целых пятнадцати минут после негласно установленного часа.

Потом подошла, откинула шторы, медленно с достоинством посмотрела в привычном направлении и чуть не умерла: вместо светящегося окна и знакомой фигуры в нём на неё смотрел чёрный непроницаемый квадрат. «Опять!» - пронеслось в голове бедной женщины – ноги подкосились. Классная дама рухнула в кресло, тяжело задышала.

Она, только она виновата во всём, больше никто… Но зачем, зачем ей понадобилась эта глупая игра? У него просто лопнуло терпение, он почувствовал себя оскорблённым, погасил свет и ушёл… Поделом, поделом ей, дуре. В следующий раз будет умнее и не станет понапрасну испытывать чужое терпение. В следующий раз? А, может быть, и не будет этого следующего раза. Может быть, это последнее и единственное… Ну и пусть. Пусть. Что же это за человек, если он не мог подождать какие-то пятнадцать минут. Разве так поступают? Да и кто он такой? Нет. Если пятнадцать минут оказались для него слишком долгими, значит он очень самолюбив и жесток… Но тогда почему, почему он каждый вечер на протяжении двух недель к ряду терпеливо ждал и приветствовал её так трогательно?.. Нет. Здесь что-то не то. С ним что-то случилось? Ему нужная моя помощь, а я сижу, как дура. Да, ему надо позвонить. Позвонить и спросить, в чём дело.

Почувствовав новый прилив сил, классная дама встала, стремительно подошла к телефону и начала судорожно нажимать на кнопки, а потом осеклась – она всё время набирала свой собственный номер.

«Господи! Я кажется схожу с ума. Ведь я не знаю, куда звонить. Что же делать? Бежать! Бежать немедленно. Спущусь к консьержу и спрошу про квартиру. С ним приступ. Он лежит один… на полу… и некому помочь».

Классная дама бросила трубку на рычаг и побежала к входной двери. Трясущимися руками она сняла цепочку, потом долго не могла справиться с таким привычным, вроде бы, замком и когда дверь распахнулась, наконец, то на пороге в неоновом синюшном свете лестничного пролёта стоял радостно и широко улыбался мужчина, держа в одной руке букет алых роз, а в другой – какую-то коробку, перевязанную шелковой лентой.

Теперь она не носила больших очков в уродливой оправе, и взгляд её приобрёл глубину и загадочность.

Мужчина и женщина, не входя в дом, замерли прямо на пороге, и на пол полетели букет роз, коробка и её Одиночество, которое лежало ненужной белой тряпицей в виде носового платка, обильно смоченного слезами. Дверь осталась открытой, и Зияющая Пустота в напрасной злобе с нескрываемой ревностью смотрела на две человеческие фигуры, слившиеся в большом, как мир, поцелуе.

Автомобиль слушался его рук так безропотно и с такой лёгкостью, что она была безмерно благодарна этому железу, этому мощному сердцу, которое в виде мотора слегка пульсировало под красной крышкой капота, срезанного к низу. Они не ехали, а парили, почти не касаясь широкими шинами ровной бетонной поверхности. Автомобиль у него был большой, с высокими удобными креслами и двухместный, значит сделан он был руками многих и многих людей, целым заводом, только для них, двоих, и ни для кого больше в этом мире. Такой красивой изящной машины она не видела прежде и когда он предложил ей сесть, то, обходя эту красавицу, женщина успела заметить маленькое клеймо на радиаторе в виде коня, вставшего на дыбы и готового в любую минуту рвануться вперёд с головокружительной скоростью. Казалось, даже машина несла на себе печать ЕГО ВЕЛИЧИЯ, его неповторимости.

Они легко вырулили на скоростную трассу, широкой полосой протянувшуюся через весь центр и дальше убегающей к самым окраинам, туда, где ещё остался лес, и Природе позволено было существовать, словно в изгнании. Прямо перед глазами игрой весёлых огней замелькали красные огоньки габаритов, а чуть левее ударил яркий свет фар встречного потока. Огни, казалось, премигивались друг с другом и вели между собой неспешную беседу, от всей души радуясь тому, что происходило сейчас с ней и с ним. По бокам росли деревья, словно новогодние ёлки они были украшены гирляндами светящихся лампочек. Руки спокойно лежали на рулевом колесе, и машина, это его второе «я», такое нежное, сильное и послушное, всё увеличивала и увеличивала скорость и несла их навстречу огромной арке, через которую протекал бурный потом огней, автомобилей и судеб.

Потом он нажал на кнопку, и неожиданно в их мир мягко вплыла музыка. Она звучала совсем рядом, где-то внутри и, казалось, что уже и следа не осталось от «ты» и «я», а было только всеобъемлющее «мы», была дорога, огни, и эта послушная Власть Вещей, которая безропотно подчинялась любому его движению, а, значит, даже еле уловимому, желанию и капризу её собственного сердца.

В эту сказочную ночь, во время странного полёта по городу, который на каждом повороте, на каждой площади открывался вновь и вновь, обретая всё время какие-то яркие невидимые днём краски, именно в эту ночь позволено было Счастливой вдоволь наглядеться на Того, кому принадлежало отныне всё её женское невостребованное доселе существо.

Сначала, она разглядела только руки, только его красивую кисть с длинными пальцами, нежно касающимися пластмассовой поверхности руля. Она увидела, что из кармана пиджака выглядывал уголок шелкового платка в тон галстуку. Во всём его облике угадывался некий стиль, которые говорил о чём-то старомодном, благородном и надёжном. Только сейчас она заметила, что на голове у сидящего за рулём человека была изящная лёгкая шляпа, что никак не соответствовало современно равнодушной к красоте моде. Шляпа лоснилась слегка и на её полях отражались мелькающие огоньки быстро движущихся встречных машин. С трудом она заставила себя рассмотреть лицо, подсвеченное снизу слабым мерцанием, исходящим от щитка приборов, но из этой затеи так ничего и не вышло. Лицо размывалось, теряло конкретные очертания. Она даже не могла точно сказать, какого цвета были глаза – настолько единым, целостным оказалось то впечатление, что оставлял по себе этот загадочный образ.

Они кружили по городу всю ночь и подолгу целовались, останавливая автомобиль, когда без слов понимали, что родилось, наконец, время, и им следует ещё раз слиться в едином порыве и соединить две половины некогда разорванной жизни. И машина каждый раз легко и послушно, будто по собственному желанию, замирала посреди пустой безлюдной улицы и ждала, ждала, когда схлынет эта волна, которая даже её, неживую, заставляла подчиниться своей Всепобеждающей Воле.

Когда утром после бессонной ночи она вновь оказалась у дверей своего дома, то поняла, что назад ей уже не вернуться никогда. Прошлая одинокая жизнь выставила счастливую женщину на улицу, как ревнивый муж свою жену. Сквозняк захлопнул дверь, оставив на порог цветы и подарок, когда влюблённые, забыв о ключах и прочих пустяках, пустились накануне в своё путешествие. Но волшебная ночь прошла и в права вступили законы Реальности. Дверь не поддавалась и не хотела открываться. Честно говоря, сама хозяйка тоже не очень-то желала возвращаться туда, где всё напоминало о страданиях. Она посмотрела на часы и увидела, что было всего половина шестого: ровно через два часа начинались занятия и поэтому следовало как можно быстрее принять решение и изменить это дурацкое положение, подчинить себе непредвиденный бунт вещей. Поэтому первое её желание было продиктовано так называемым здравым смыслом, в соответствии с которым следовало спуститься вниз, найти плотника и открыть замок пока не поздно. Но в такую рань, конечно же, никакого плотника она не нашла, а Безумная Ночь, как серый не растаявший ещё до конца мартовский снег, продолжала дышать утренней прохладой и сводить с ума бедную женщину. Поэтому в тайне обрадовавшись своей неудаче, она не стала возвращаться домой, а вместе с его цветами и подарком оказалась на пороге чужой квартиры. О том, что будет дальше, она не хотела думать, решив нарушить раз и навсегда заведённый в Природе порядок и растянуть, продлить жизнь Волшебной, Сказочной Ночи. Казалось, он ждал её всё это время и даже нисколько не удивился случившемуся. Он специально задёрнул тяжёлые шторы и зажёг свечи, будто шестым чувством угадывая её тайные намерения. И тогда Ночь в благодарность за то, что сделали для неё, подарила им такое блаженство и счастье, что жить дальше уже ни имело смысла…

Классная дама не появилась в школе ни в тот, ни в последующие дни. Когда через неделю пришли выяснить причины её отсутствия, то к удивлению своему нашли дверь запертой, и никто из соседей не мог сказать в точности, что же произошло.

Правда через некоторое время её тело нашли, но в совершенно другой квартире, в которой, по заявлению консьержа и домовладельца, никто не жил последние несколько месяцев. Она лежала на полу посреди пустой комнаты без мебели и обоев и без тяжёлых портьер на окнах, блаженно улыбалась, как в заколдованном сне.

* *

Высшие Силы знали о том, что сотворили древние Боги перед смертью, знали они и о существовании той единственной женщины, что несла в себе Гибель. Но кто Она и как выглядит – не было им известно, ибо Маг с помощью колдовства и чародейства обманул Всех.

Чтобы предотвратить Катастрофу решено было отправить на Землю Посланца как Добрых так и Злых Сил, дабы принимая различные мужские облики, нашёл он Единственную и уничтожил бы ЕЁ тем же оружием, каким Она могла уничтожить Мир – Любовью.

Рассчитывая найти жемчужину на самом дне океана, Посланец по роковой ошибке начал поиски со Старости, ибо даже Вечная Женственность неизбежно померкла бы за такой срок. Но почему же Гибель не произошла раньше? Высшим казалось, что любовь могла тлеть в старческом теле, оставаясь безответной многие годы. Но именно сейчас по неведомой причине сильнее и громче запели вдруг звёзды, а Земля с трудом уже сдерживала Гнев свой: Любовь каждую минуту готова была освободиться от вековечных оков, не позволяющих Миру распасться на части, и Радость уже летела впереди, предчувствуя неизбежную Встречу и Весёлую Гибель. Вот поэтому-то и нельзя было позволить даже чахлой жизни спокойно дожить свой век с нерастраченным до конца Чувством. И хотя напрасными оказались страдания и блаженнее муки многих, рождённых под знаком Венеры старух, но сетовать несчастным было не на что – ведь Чувство, хоть напоследок, а одарило их своим вниманием, оживив уже было мёртвое тело.

Вряд ли посетовали бы на Посланца и более молодые женщины, вступившие в свой зрелый возраст, - даже Смерть стала для них желанной и превратилась в Блаженство.

Вот почему так счастливо, так сладостно улыбалась классная дама в своём последнем сне, чудесным образом обретя наконец Красоту и Счастье.

* *

Прошло ещё полгода и на Землю просыпался первый снег. К этому времени Маг всё сделал, чтобы Директора больше не было в школе. Колдовство и доносы в опекунский совет помогли ему, но Встреча всё-таки состоялась. И теперь Они шли рядом по заснеженному парку, а за ними на почтительном расстоянии, прячась за кустами, кралась Тень. Но Он и Она не замечали ничего. Они хорошо понимали, как многое зависит от их решения и что может произойти с этой Молчаливой Планетой, потерявшей голос, если они безрассудно дадут волю своему Чувству.

О чём же говорили Они в свой первый и последний день? О школе, о чём же ещё могут говорить дети, ибо детьми делало их вечно молодое Чувство. В каждом слове, в каждой потребности такой простой и сложной жизни сквозило нечто большее, и Она рассказывала Ему, Ему, которому давно уже перевалило за сорок, об уроке физики, о смешной учительнице, о подруге, и Они вместе веселились, а души их кричали при этом, обливаясь кровью: «Я люблю, я люблю тебя!!!» Он шёл рядом, молчаливо кивая всему ,что слышал, и непрекращающийся гул стоял у него в ушах – это беспрерывно стонала его собственное раненое сердце.

* *

Наконец-то Посланец нашёл их. Он витал над ними в виде первого сага и долго выискивал слабое место, куда следовало нанести смертельный удар этой готовой высвободиться из оков Любви. Старик, прячущийся за деревьями, только повеселил сейчас Духа Зла, в расчёт его принимать не следовало, ибо главным оружием Мага была Хитрость и Безумие, но и то и другое проиграли в Схватке. Перед собой Дух видел только Его, Героя, всем пожертвовавшим ради своего преступного чувства к ребёнку. Такого надо было бить сразу и наповал, как быка на арене, не давая Ему опомниться и встать на ноги.

И посланец исполнил то, что было указано ему Свыше.

Человек почувствовал, как нарастает гул в ушах, будто товарный поезд со всей скоростью прогрохотал по мосту, и от неслыханной перегрузки, волокно за волокном, начала рваться ткань Его исстрадавшегося сердца.

Он не упал, а рухнул всем телом на рассерженную Землю. Девочка не сразу поняла, что произошло. А потом в панике побежала звать кого-нибудь на помощь, бросив Его одного без присмотра. И тогда тело начало холодеть, а снежинки перестали таять, ложась на лицо лёгким белым покровом.

* *

Через несколько недель в сумасшедший дом привезли девушку лет шестнадцати. Она беспрестанно смотрелась в крохотное зеркальце, бормоча при этом какие-то фразы на непонятном языке ,её старик-отец исчез из города, и квартиру купила новая счастливая семья, у которой вот-вот должен был родиться ребёнок.

Родители мечтали, что это будет Девочка…


                                                                                                            Июль-август  1992 года.
Оставьте свой отзыв (0)
 



Текст данной публикации размещен пользователем admin: Чистов Дмитрий Владимирович

Для навигации по текстам, относящимся к данной теме используйте оглавление, представленное в левом поле.

Обсудить текст публикации "МИРТОВЫЙ ЛЕС" можно " на форуме данной публикации. В данный момент отзывов - 0.

Для обсуждения темы "Повести" можно " на форуме этой темы. В данный момент отзывов - 0.