Повести

Сторож! Сколько ночи?

Просмотров: 1866

Мир Сфиро подобен полю,

где не поднимется колос, пока не истлеет семя.

Каббала.


Учителю моему,
Станиславу Евгеньевичу Шаталову посвящается.



ЧАСТЬ I. ТРАНСМУТАЦИЯ

Сначала наше вещество должно быть тщательно очищено. Затем его нужно разложить и превратить в прах и пепел. Затем приготовьте из него летучий дух, белый, как снег, и другой, красный, как кровь... Они и есть духи, сохраняющие и преумножающие жизнь.

Василий Валентин "Двенадцать ключей"

Алхимический трактат XVI века.

ПРОЛОГ

Земля устала. Она устала держать на груди своей всю тяжесть бетонных махин, и поэтому она вздохнула в ночи. В ответ задребезжала посуда, звякнули люстры в квартирах, проснулась кошка, и ее зеленые глаза засветились во тьме. Но люди продолжали спать. Сон, Беспробудный Сон, сковал их души. Дома-монстры, только по ошибке называемые человеческими жилищами, почти не ощутили гнева рассерженной земли. Другое дело, если бы это был средневековый замок или храм. Тогда на призыв откликнулась бы сама душа камня, навечно сохранившая тепло рук тех, кто выложил когда-то эти могучие стены. Но огромных уродов возводили машины, а у машин нет души. И все-таки в эту ночь чуду суждено было свершиться, и оно свершилось. Во чреве одного из монстров родился ответный призыв. Сначала он был слабым и напоминал первый толчок младенца в утробе матери, потом биение повторилось, и в какой-то момент дыхание земли и сигналы, исходящие из мертвого чрева, слились воедино, совпали, как биение двух любящих сердец...

Казалось, еще немного - и дом расколется пополам, но земля успокоилась и не стала более тревожить сон людской.

Правда, в одной из квартир, в пустой комнате, на письменном столе продолжал еще светиться некий предмет. Но свет его никому не нужен был в этот час, потому что хозяин предмета уже целые сутки спал вечным сном в могиле, и это его тоскующая душа, еще не отлетевшая в мир иной, пробудила Землю и теперь рвалась к Свету, пытаясь освободить мир от Его Беспробудной Спячки.

ГЛАВА I. УЧИТЕЛЬ

Смерть Кесера потрясла все древо Света: еще один Сосуд раскололся, и Тьма одержала, быть может, самую великую победу свою.

А в далеком-далеком мире, затерявшемся где-то в бесконечном пространстве и времени, смерть Кесера нашла свой особый отклик: в глухой деревни посреди ночи проснулась старая ведьма и услышала Голос:

- Встань, Хэсэд, встань! - было сказано ей. - Ибо пробил час и ушел Я.

И тогда еще одно важное событие явилось прямым следствием Великой Смерти. Там, где властвовала когда-то Премудрость, началась Война, и Гохмо повел войска свои на битву с Черным Принцем. Но когда Герой вложил уже было ногу в золоченое стремя, а войска его готовы были по первому зову ринуться на Врага, дабы смять его и возвестить победой своей Вечное царство Света, услышал Полководец отчаянный призыв: "Ахих! Эхейэ! Гохмо, подожди Нецеха, ибо он - победа!"

И битва не состоялась: Тьма и Свет не встретились в этот час в решающем бою и возвратились в свои пределы.

Тогда настал черед Великих наших, и они решили собраться на Совет, дабы определить место и время, где должен был появиться Спаситель на этот раз.

Выбор был сделан, и герой явился. Однако никто из собравшихся не мог подготовить его к предстоящей битве лучше, чем сам Кесер. Решено было вызвать мертвого из могилы, дабы явился он в один из миров в подобающем виде, узнал бы там Нецеха и воспитал бы его сам.

* *

В самый полдень, двадцать пятого марта, в Городе между тем местом, где находился университет, и зияющей космической бездной, родилась некая связь, и Первопричина Сущего Всего дала, наконец, знать о себе. Нечто прошло над миром в тот момент, и это нечто не походило ни на физическое явление звука, ни на оптическую картину колеблющейся среды: послание Космоса могла уловить только одна душа в этом мире, ибо ей и предназначалось оно. Пройдя сквозь толстые стены, Любовь на тихих крыльях своих пронеслась по пустующим залам, вылетела в коридор, а потом ворвалась в открытую дверь огромной аудитории, выстроенной в виде греческого амфитеатра, и нашла, наконец, того, кого и искала.

Шла лекция профессора Просописа, и народу в зале было немного, но тот, кого коснулась Высшая Сила, слушал говорящего не так как все, и в словах учителя он находил теперь и особую стройность, и особый смысл.

Зайин так и не понял, что же произошло с ним, но профессор вдруг явился слушающему совершенно в ином свете... Внешне Просопис ничем не выделялся из толпы. Более того, по сравнению со всеми он выглядел даже неказисто: учитель был среднего роста, косоглаз и лысоват. Правда, нос отличался прямотой, а ястребиный разлет ноздрей придавал всему лицу воинственный вид. От ноздрей же книзу шли резко очерченные линии. Губы почти всегда были плотно сжаты, будто учителю приходилось терпеть непрекращающуюся боль. Такое лицо больше отталкивало, чем привлекало. Некоторым оно казалось надменным. Однако взгляд Просописа был не такой, как у всех. Его темные глаза смотрели сквозь собеседника, и в чертах ваших безошибочно угадывали контуры других лиц, лица предков, и предки эти под взглядом всевидящих глаз послушно поднимались из могил и молчаливо вставали за вашей спиной, образуя толпу бесшумных теней. Не вы, а они говорили теперь с учителем, и только с ними вел он свою неторопливую беседу, состоящую в основном из пауз. Не всем могло понравится такое, ибо не всякое прошлое вызывает гордость у потомков.

Профессор не пользовался особой популярностью. И Слава его была нешумной. Не каждый отважился бы подойти к нему и заговорить о чем-нибудь. Ведь такой разговор равен был самому настоящему испытанию. Казалось, Просопис сознательно возводил вокруг себя невидимую стену, преодолеть которую было не всякому по плечу. Да и предмет – Сравнительная Теология – вряд ли мог вызвать у молодых слушателей хоть какой-нибудь устойчивый интерес. И в самом деле, ну кого сейчас всерьез могли заинтересовать все эти проблемы Теодицеи, все эти извечные споры между Богом и человеком о Добре и Зле, как вообще можно было рассуждать о свойствах ангелов, эманациях, херувимах, об ипостасях божьих, когда за окнами университетских аудиторий шла другая жизнь, и она совершенно не походила на то, что было описано в учебных трактатах полусумасшедших монахов, чьи кости давно уже превратились в прах земной, и чьи забытые могилы были разбросаны по всему этому бесконечному миру.

А мир этот был не только огромен, но и тревожен. Со всех концов когда-то Единой и Великой Империи приходили самые неутешительные сведения… Слово Война все чаще и чаще слетало с уст людских и растворялось в холодном весеннем воздухе, как яд, как раковая клетка, убивало в этом мире последние надежды. Единая Власть распалась. Человек увидел кровь, и она опьянила его. В некогда тихих парках, где раньше пели птицы и гуляли женщины с детьми, теперь стали частенько находить изуродованные трупы, а на кладбищах ночью жгли заживо кошек над свежими могилами, и новоиспеченные ведьмы собирались на шабаш. В лесах и парках воцарилось полное Безмолвие. Даже беличий народ, некогда столь доверчиво бравший из рук людей орехи и прочий корм, покинул эту землю и исчез куда-то…

Смерть бродила повсюду, ее присутствие можно было ощутить в шелесте осенней листвы, которой ветер вдруг начинал играть у вас за спиной; ее можно было увидеть и ранней весной, когда под детской лопаткой, с дьявольской отчетливостью, вдруг вырисовывался из-под грязного талого снега призрачный оскал Курносой.

Но во всем этом оркестре яснее любой другой музыкальной темы была слышна тема Золото. И она всему придавала какой-то свой особый оттенок беспечности и вседозволенности. Золото притупляло ощущение всеобщей катастрофы, приземляло людские помыслы, и все теперь вслушивались не в наступившее Безмолвие лесов и полей, каждую минуту готовое взорваться трубными звуками Архангела, возвещающими о Судном дне, а в городские шорохи, в сигналы машин и в гул Биржи.

В этой всеобщей неразберихе только избранные начинали понимать, что все происходящее имеет свои высшие причины, которые нельзя было объяснить, исходя лишь из реальности. Внешние беды представлялись посвященными, как слабые проявления более важных противоречий…

Благодаря вмешательству Высших Сил Зайин и ощутил себя двадцать пятого марта в двенадцать часов пополудни причастным к некой Тайне, смысл которой и раскрывал сейчас перед ним профессор Просопис в своей вступительной лекции о сути Теодицеи.

Затаив дыхание, Зайин слышал учителя своего и ясно видел, как гнетущая душу реальность, подобно воску, начала таять прямо на глазах, а потом, свернувшись тончайшей проволокой, причудливым узором легла на крылья бабочки, приняла вид папоротника. Фантастические картины зарождения мира предстали перед внутренним взором слушающего. Природа, не сумев сдержать рвущей ее на части Силы, взломала земную кору и взорвалась вулканом, вознеся к небу высочайшую в мире Вершину. Лава остыла, горы покрылись снегом, и Вселенная наполнилась звуками и голосами – в мгновение ока выросли на Земле города, и священные храмы вобрали в себя всю энергию звезд. И тогда из Бури услышал человек Глас Божий.

Лекция кончилась... В пустой аудитории остались двое. Один из них по-прежнему стоял за кафедрой, а другой неподвижно, будто изваяние продолжал сидеть на самом верху амфитеатра напротив Огромного окна. Просопис не мог сейчас видеть лица юноши. В лучах мартовского солнца фигура человека превратилась в один черный силуэт, и в этом освещении он казался призрачным – пустой игрой света и тени.

В тиши огромной аудитории был слышен только шелест бумаги, который напоминал шорох крыльев - профессор аккуратно складывал свои записи.

Тень тем временем молчаливо встала с места, взяла тетрадь, в которой не было ни строчки и, постояв немного, направилась к выходу.

* *

На следующее утро Зайин проснулся необыкновенно рано. В голове его, не умолкая, звучало Слово Учителя, и оно не давало покоя, вызывая даже во сне странные и непонятные видения. Все студенты жили в одном городке рядам с университетом, и у каждого была своя комната, похожая на келью.

Стараясь не шуметь, Зайин пробрался в ванную и, чтобы хоть как-то прийти в себя после почти бессонной ночи, решил до пояса облиться холодной водой. Потом он быстро оделся и вышел на улицу. Он направился к университету, сам не зная зачем. Может быть, ему просто захотелось еще раз очутиться там, где для него неожиданно открылась дверь в мир иной... Как знать? Сначала Зайин шел спокойно, но потом не выдержал и пустился бежать, и звуки шагов его громко отдавались среди пустынных улиц и каменных громад. И вот студенческий городок остался позади, и над головой юноши нависли теперь массивные порталы старинных зданий. Незаметно для себя в этот предрассветный час Зайин ступил на землю, где много-много столетий назад Мудрость пустила корни свои, приняла обличие зданий и переплавилась в фантастические фигуры единорогов, кентавров и драконов, украшавших старинные оконные решетки. Здесь не одно поколение людей страдало, мучилось, пытаясь постичь Истину, совершало ошибки и великие открытия, дабы потом вновь впасть в мрак отчаяния. У дверей одного из зданий стояли два каменных изваяния – это были рыцари в полном вооружении. С печалью смотрели они на суетный мир. Казалось, они охраняли врата Храма, и на каменной груди их были высечены два огромных креста.

Теперь Зайин оказался на мосту, и в темной воде отразился и старинный мост с каменными львами, и рыцари, и промелькнувший на секунду он сам; только, как в зеркале, весь мир перевернулся в речной глади, и правое стало левым, а левое – правым.

Юноша подошел к двери и всем телом налег на нее, дверь поддалась, впустив человека в дом; таинственный сумрак поглотил его.

Зайин шел осторожно, угадывая в утреннем полумраке знакомые очертания. Так он добрался до большой парадной лестницы, которая вела на второй этаж, как раз туда, где и был греческий зал, выстроенный в виде амфитеатра. Торжественно шел Зайин по этим ступеням, и многоголосое эхо, разлетаясь по пустым коридорам, вторило каждому шагу его. Все выше и выше поднимался он, напряжение и страх возрастали. Зайин ощутил, как вспотели ладони, и на дубовых перилах оставался влажный след. Но вот перед ним открылся, наконец, второй этаж. Солнце уже успело взойти, и лучи его, проникнув сквозь огромные, во всю стену окна, осветили все вокруг.

Двери аудиторий были наглухо закрыты. Зайин подошел к греческому залу и взялся за медную ручку. Медь вспыхнула золотом в руке юноши, когда он резко рванул на себя дубовую дверь. В ответ в дальнем углу мелькнула Тень, и странный шорох прошел по залу. От неожиданности крупные капли пота выступили на лбу. Но, преодолев страх, Зайин все-таки сделал шаг вперед и переступил порог…

И к удивлению своему ничего не увидел, кроме пустых лавок, уходивших кверху, к самому потолку, да в солнечных лучах стал виден неожиданно поднявшийся столб пыли. В нос ударил привычный запах. Так пахли почти все учебные залы. Это был запах многолетней пыли, старых портьер и давно высохшей, уже почти облупившейся краски, которой были выкрашены когда-то все лавки. Но помимо этого обычного сочетания сюда примешивалось и еще кое-что. Еле уловимый сладкий аромат гнили преобразил вдруг все вокруг. Зайин не знал почему, но, войдя в зал, он испытал очень сильное напряжение, будто чья-то чужая Воля буквально выпихивала его отсюда, не давая ступить и шагу, и в то же время его неудержимо влекло сюда. Взяв себя в руки, Зайин решил обойти весь зал. Первым делом, он направился к кафедре – туда, где стоял Просопис во время лекции.

Немного успокоившись, Зайин смотрел теперь на все, как на обычное дело. «Вот кафедра. Здесь он стоял вчера, а я сидел там, наверху, - успокаивал себя юноша. – И ничего необыкновенного здесь нет и быть не может». Окинув взором еще раз весь зал, Зайин медленно побрел к выходу. И вдруг замер… Солнечный свет померк, будто на окна упали вдруг плотные шторы, и дубовая дверь с грохотом закрылась.

* *

В эту ночь Кесер не сомкнул глаз. Кажется, он нашел Нецеха. Это был тот, кто слушал его вчера на лекции широко раскрыв глаза, кто ловил каждое слово его. Лицо юноши потрясло Светлого. Перед ним в облике обычного школяра сидел Избранник, за спиной которого сама Победа распростерла могучие крылья свои. Неизъяснимая радость наполнила душу Светлого. Недаром встал он из могилы на зов Братьев. Великая Битва не за горами. Осталось только подождать немного. Подождать, пока Нецех сам придет к нему, ибо только свободная Воля и свободный Выбор могут служить Свету.

Думая так, Кесер подошел к окну и посмотрел на звезды, и они радостно засияли, приветствуя Великого. Во всей Вселенной установился порядок. «Макропросопис», - произнес еле слышно профессор, глубоко вздохнул, и холодный весенний воздух был для него сейчас крепче вина.

Постояв немного у открытого окна, профессор вновь вернулся к письменному столу и сел в кресло. За спиной у него в призрачном мягком свете, исходившем от настольной лампы, были видны стеллажи книг. Казалось, они заполнили собой всю комнату, и корешки древних фолиантов выстроились от пола до потолка. На письменном столе возвышалась старинная чаша, место которой было только в музее, и она преспокойно могла принадлежать самому Иосифу Аримофейскому. Рядом лежал стилет тонкой работы, который за долгий век свой, равный многим и многим человеческим жизням, проткнул не одно легкое и вспорол не один живот.

Казалось, что профессор задремал в кресле, но такое могло представиться только невнимательному взору. Дело в том, что профессор Просопис, а именно о нем и шла речь все это время, никогда не спал. Ибо совсем недавно его уже оторвали от сна, и сон этот не шел ни в какое сравнение с нашим обычным земным отдыхом, только отдаленно напоминающем смерть. Нет, в данном случае профессор не спал, и душа его искала в ночи душу молодого человека, который так поразил его сегодня утром на лекции.

Где, в каких мирах и в каком измерении встретились души их, нам неведомо, но то, что Встреча произошла, известно доподлинно.

Свет старинной настольной лампы мягко ложился на усталое лицо, бросал выразительную тень на впадины глаз, на плотно сжатые губы и, казалось, хранил этого человека от всяческих бед.

Но вдруг под утро застывшее, как маска, лицо профессора неожиданно передернулось, и глаза его широко раскрылись. В воздухе запахло Бедой. Внутренним взором своим Кесер ясно увидел бегущего по пустому городу юношу, потом – мост со львами, перевернутое отражение в воде и то, как вошел Избранник в сумрак старинного здания. Но то, что было скрыто от взора самого Зайина, ясно теперь представилось Просопису: каменные львы на мосту подняли в гневе могучие лапы свои и издали молчаливый рев, способный сотрясти Вселенную, но недоступный слуху простого смертного, а рыцари выхватили мечи из ножен и преградили путь любому, кто посмел бы последовать сейчас за юношей.

Это была засада!

Действовать надо было немедленно. И тогда Кесер встал, взял со стола стилет, произнес магическое: «Ахих, Эхейэ!» и тут же тонкое, как игла лезвие начало расти и через мгновение превратилось в грозную сталь меча.

В следующий момент привычное лицо Просописа стало оплывать, как восковая фигура, а через мгновение вместо пятидесятилетнего лысоватого человека посреди комнаты стоял широкоплечий могучий воин, под черной мантией которого сверкнули доспехи. Мощный удар меча разрубил пустой воздух, и все исчезло.

Только сильный ветер неожиданно ворвался в комнату, разметал в вихре листы какой-то рукописи и зашелестел страницами старинной книги. Казалось, книга ожила на мгновение, обрела, наконец, дар речи и теперь торопилась рассказать людям все, что знала… Но слушателей у нее так и не нашлось, ибо только маленькая серая мышка, напуганная всей этой кутерьмой, выскочила из норки и быстро пробежала куда-то через всю комнату.

Когда Зайин оказался в полной тьме, ему почудилось, будто стены зала начали сотрясаться под чьими-то мощными ударами. Не сразу понял он, что это стучит его собственное сердце. Кровь билась в висках, давила на глаза… Юноша чувствовал, что Тьма все сгущается и сгущается. И если в самом начале Свет еще проникал сквозь дверную щель, то потом и эта слабая граница между реальностью и кошмаром окончательно исчезла.

Тьма стала кромешной. Она с невероятной силой давила на грудь, на плечи и на голову. Еще немного, и телесная оболочка не выдержала такого напора. Со странным ощущением радости Зайин понимал, что с лица у него начала слезать кожа, и лицо становилось другим, более молодым. Это был он и не он одновременно. Но сейчас ему исполнилось всего 15 лет. Однако, на этом Тьма не остановилась, она продолжала с невероятной силой толкать Колесо Времени вспять, и со скрипом Колесо двигалось в прошлое, набирая скорость. И вот Зайин внутренним взором своим увидел себя уже в 10, потом в 5 лет. Еще оборот – и еще один год исчез, растворился в небытии. Скорость усилилась – стали мелькать месяцы, и то, что был раньше Зайином, полетело вдруг куда-то вниз и со всего размаху плюхнулось в околоплодные воды матери. Давление спало и наступил Великий Покой.

Человеческая жизнь медленно сворачивалась в клетку, в точку, в ничто.

Кесер с трудом прорвался сквозь засаду. Размахивая мечом своим, он разрубал на части одного фантома за другим. Кровь у этих странных существ, похожих на троллей, была зеленой и издавала гнилостный запах. Как пятна масляной краски, зелень легла на черный плащ воина.

Сейчас Кесер находился на площадке второго этажа. Путь к заветной двери был открыт. Вокруг валялись только обезображенные уродливые трупы. Но стоило Светлому сделать несколько шагов по направлению к залу, как на пути у него возник Исполин Тьмы с огромным мечом в руке. И привычные интерьеры старинного здания растаяли, как морозный узор на окне. Исполин и Кесер стояли сейчас один на один на узкой площадке высокой горы, а далеко-далеко внизу разлилось бесконечное море. Сильный ветер раздирал плащ Кесера на части, и плотная материя трещала под этим воздушным напором. Кесеру стоило большого труда удержаться на ногах. Казалось, о Битве не могло быть и речи. Исполин буквально навис над воином и стоял теперь неподвижно. Потом он взмахнул мечом и нанес первый дар. В самый последний момент Кесеру удалось избежать Смерти, и целый дождь искр осыпал Героя: меч Врага вошел в камень. И тогда Кесер сделал выпад. Чудище издало душераздирающий вопль, и вопль этот был услышан…

В одном из миров ведьма по имени Хэсэд поняла сразу, что означал крик сей. От неожиданности она даже выронила из рук пустое ведро, которым хотела зачерпнуть воды из колодца. Забыв про все, ведьма кинулась к лесу, ударилась оземь, и в мгновение ока превратилась в огромную красивую птицу с мощными крыльями. Еще через секунду она взмыла в небо и скрылась из виду.

Кесер так и не смог сразить Исполина. Великан оправился от удара и еще раз занес меч. Последние силы оставили Светлого. Пот ручьем тек по его челу. Как избавление ждал он теперь Смерти. И вдруг над головой гиганта выросли два огромных крыла и мощные когти впились в лицо Чудища. Исполин вновь издал вопль, пошатнулся и, не удержавшись, с грохотом рухнул в Бездну. Падение его сотрясло гору, на вершине которой остался стоять обессиленный Кесер.

Переведя дух, Светлый посмотрел на пернатую подругу свою, которая, сложив крылья, мягко опустилась рядом. Приветствуя ее, рыцарь встал на одно колено и произнес:

- Хэсэд, ты дважды вернула меня к жизни.

Ветер по-прежнему свирепствовал. Он яростно трепал плащ война и в злобе своей распушил красивые перья птицы так, что они превратились вдруг в какой-то гигантский веер, который осторожно сложила чья-то невидимая рука и словно во время циркового представления, за ним оказалась красивая женщина в белом платье.

- Быстрей! К двери! – крикнул вдруг Кесер, с трудом вставая на ноги.

И вновь фантастический пейзаж исчез. Рыцарь и дама в белом оказались в старинном здании университета у дубовой двери с медной ручкой. Рыцарь открыл створки и в грудь ему ударил вопль страдания, будто открыли не дверь, а вспороли брюхо гигантскому монстру. Из зала ручьями потекла зеленая жидкость. Мужчины и женщины смело вступили в эту мерзкую слизь. В зал проник, наконец, солнечный свет, и все начало обретать свои обычные контуры. Рыцарь и дама пошли прямо к кафедре. Именно оттуда исходило еще слабое сияние. Кесер и Хэсэд подошли ближе и увидели маленький светящийся предмет, похожий на зерно. Рыцарь снял перчатку и осторожно коснулся его. Он поднес предмет к устам женщины, та взяла его из рук мужчины влажными теплыми губами своими.

- Ради его, Хэсэд, роди его вновь, - произнес Светлый, Колесо Времени со скрипом медленно стало вращаться назад. Оно все больше и больше набирало скорость, и вот через мгновение уже раздался вопль роженицы и плач младенца, которого держал сейчас Рыцарь на руках своих, закованным в железо - так держит любящий отец дитя свое, обливаясь слезами.

* * *

Когда Зайин очнулся, он увидел себя сидящим на самом верху амфитеатра у окна, то есть на том же самом месте, что и вчера. Голова раскалывалась пополам, и Зайин не слушал, о чем сейчас говорил профессор. Он мучительно пытался вспомнить, что же произошло с ним за эти утренние часы. Как наяву он видел себя бегущим по пустому городу, видел мост, реку, здание университета, потом внезапно наступившая Тьма, как театральный занавес, упала вниз – и все исчезло. Но что-то влекло Зайина в эту Тьму. Что-то говорило ему, что именно там и произошло нечто очень важное, и нечто такое, что должно было отныне перевернуть всю жизнь его. И как не старался Зайин припомнить хоть что-нибудь, у него все равно ничего не выходило; сначала была Тьма – а потом пробуждение, будто после тяжелого мучительного сна. К чему все это? И есть ли здесь хоть какая-нибудь связь? Или все в этом мире только абсурд, призрачная и пустая игра света и тени, зыбкая рябь, появившаяся на поверхности реки от внезапно набежавшего ветра? Как знать… Как знать…

Учитель говорил о чем-то, но Зайин не слушал его, ибо в душе юноши звучали уже другие звуки, и в этой какофонии непонятных шумов, Зайин вдруг ясно различил рокот морской стихии. Волны набегали на берег с грохотом, потом усмирялись и с робкой покорностью подходили к самому изголовью. Казалось, из этого-то шума и родился еле слышный призыв: «Нецех! Как рад я, что наконец-то нашел тебя, Нецех…»

Профессор стоял на кафедре и рассуждал о божественной сущности музыки, и слова его были подобны морю. Он говорил, что множество звуков – это подвижное единство, текучая цельность. Что это всеобщая внутренняя соединенность всех как существующих, так и не существующих еще предметов и явлений. Оттого и способна музыка вызвать слезы, пробудить отвагу, внушить благоговение к тому, чего еще нет на свете. «Музыка, - утверждал Просопис, - это и есть творение, из которого и рождается все на свете».

Но для Зайина во всем этом потоке слов и значений звучал только один призыв: «Нецех! Приди ко мне, ибо нужен ты мне!»

И это был призыв Отца к Сыну, и в мире ничего не было сильнее подобного зова.

ГЛАВА II. ВОЛШЕБНАЯ ПАЛОЧКА

Отца своего Зайин почти не помнил. Родители расстались, когда мальчику исполнилось лет восемь, не более. Отец прощался с сыном скупо, по-мужски. Он взял ребенка с собой на последнюю в их жизни прогулку – в небольшое путешествие на речном теплоходе. Это было начало сентября, стояло прекрасное бабье лето. Вода отражалась на стенах кабины в виде огромных и подвижных, как ртуть, пятен. В тот день отец позволял сыну все: высовываться из иллюминатора, есть мороженого сколько захочешь, но счастья это не доставило никому. Взрослые оставили Зайина один на один со своими проблемами, и тогда Тоска, как блудливая кошка, бесшумно вползла в душу и, будто толкнув мягкой лапой своей дверь комнаты, впустила в сердце настоящее Страдание. Мир раскололся и из гармоничного и единого превратился в причудливое сочетание всевозможных противоречий. За время короткой прогулки этой Зайин повзрослел на многие годы.

С тех пор отца он не видел, а мать так и ушла в могилу, ни разу не вспомнив о бывшем супруге. Поэтому неясный и непонятный призыв, родившийся в сознании юноши, вызвал в душе Зайина и великую радость и великую боль.

Как только лекция закончилась, все сразу же кинулись к выходу. Но Зайин, как и вчера, остался неподвижно сидеть на прежнем месте. Не отрываясь, смотрел он сейчас на учителя, мучимый ожиданиями чего-то. Казалось, именно Просопис многое может объяснить ему. Но тот делал вид, будто совершенно не замечает ученика. Как и вчера, профессор продолжал методично обирать исписанные листы бумаги, не поднимая глаз от кафедры. Зайин внимательно следил за каждым движением профессора. Он отметил тонкие длинные пальцы пианиста. Такая рука могла сразу коснуться нескольких октав, и в ответ зазвучала бы музыка, но рука эта коснулась не белоснежных клавиш, а красивого ножа, похожего на иглу. Лезвие было трехгранным и явно очень острым. Затем профессор разжал ладонь, и Зайин на секунду увидел вделанный в рукоять рубин. Луч солнца отразился в красном, как кровь, камне, и в этот момент, словно наяву, юноша увидел, как в кровавой вспышке света Тьма, которая царствовала до этого в его сознании, неожиданно взорвалась, и будто во время проявления фотографии, начали медленно вырисовываться неясные контуры. Постепенно контуры эти обретали все большую и большую четкость, и через мгновение Зайину представились некий Рыцарь, дама в белом и новорожденный младенец, которого воин держал на могучих руках своих. От неожиданности Зайину даже показалось, будто по спине его прошел холод, и он явно ощутил прикосновение стальных доспехов. Но видение исчезло так же внезапно, как и возникло.

Профессор вышел из-за кафедры и направился к выходу. Уже приоткрыв было дверь, он вдруг остановился и через плечо бросил быстрый взгляд в сторону юноши.

Зайина как током ударило. Теперь он уже окончательно потерял всякое представление о то, что было, а чего не было…

Вернувшись домой в свою студенческую келью, Зайин почти физически ощутил, как давит на него одиночество. В какой-то момент ему даже показалось, что стены сдвинулись с места и поползли навстречу друг другу. Чтобы избавиться от этого наваждения, юноша лег на диван и закрыл глаза. Его начало всего трясти, но постепенно он успокоился и посмотрел на потолок – там что-то висело и слегка покачивалось из стороны в сторону. Не сразу понял он, что это была люстра…

И вдруг Зайин вспомнил о матери. Она умерла несколько лет назад и первое время постоянно являлась сыну в снах и звала к себе. Но давно уже мать не беспокоила Зайина. И вот сегодня события прошлого, непонятно по какой причине, всплыли в памяти со всей своей убийственной ясностью.

Он узнал о болезни матери только за неделю до ее кончины. И семь дней этих превратились для него в семь дней страданий. Мать умирала от рака в обычной городской больнице, а значит, в грязи и нищете. Страдалица лежала в одной палате с еще шестью больными. И по ночам, чтобы не будить спящих, матери приходилось молча терпеть невыносимую боль, и боль эту Зайин чувствовал даже на расстоянии, когда просыпался среди ночи в своей комнате: родственникам не разрешалось оставаться с умирающими. За день до кончины, уходя от больной, Зайин в последний раз видел мать живой. Она сидела у окна. Нос заострился, кожа стала землистого цвета, и мама походила теперь на какую-то птицу. Она даже чай пила, запрокидывая голову, будто журавль. Зайин не выдержал и медленно начал закрывать створку двери, и на секунду ему вдруг представилось, что он не дверь закрывает, а опускает крышку гроба, и гроб этот вырос до размеров больничной палаты, которая стала последним прибежищем и последним миром его мамы… Так и ушла она от него, от сына, не в Смерть с мокрой глиной, дождем и червями, а в этот больничный запах, в эти обшарпанные стены с убогим столом у окна и жалким букетиком засушенных цветов в вазочке.

И тут Зайин понял, что если он позволит воспоминаниям своим взять над ним верх, то они опрокинут его и погребут под собой, как гигантская штормовая волна, поэтому во что бы то ни стало, ему следовало, стиснув зубы, держаться на гребне, на зыбкой поверхности этой всеразрушающей силы памяти. Зайин вскочил с дивана и выбежал в коридор. Люди, которых он старался избегать, теперь стали ему необходимы, как воздух. Но в коридоре никого не оказалось. И тогда Зайин вспомнил о Прохипе. И хотя друзей у Зайина не было, со своим соседом он все-таки поддерживал хоть какие-то отношения. С ним-то и захотелось поговорить сейчас. Зайин толкнулся было в соседнюю дверь и к удивлению своему обнаружил, что она заперта. Не отдавая себе отчета в том, что он делает, Зайин начал стучать. Ему никто не ответил. Однако по прошествии некоторого времени юноше показалось, будто кто-то босой пробежал по линолеумному полу. Преодолевая застенчивость, Зайин решил постучать еще раз.

- Что надо? – раздалось за дверью.

- Послушай. Я хочу поговорить с тобой.

В ответ за дверью громко хихикнули: сосед был явно не один и никого впускать к себе не собирался. Зайин почувствовал, что краснеет. Все его сокурсники и сокурсницы уж давно либо жили руг с другом, либо искали партнеров на стороне. Но у Зайина до сих пор сохранилось особое отношение к женщине. В отрочестве он не раз влюблялся, и всегда при этом впадал в состояние странной экзальтации. Это чувство было сродни чувству героя рыцарских романов, и любое упоминание об интимных отношениях было для Зайина подобно осквернению таинства.

Девушкам он нравился своим врожденным благородством. И его сущность предполагала только серьезные отношения, за которыми женская интуиция улавливала молчаливое присутствие высокой трагедии. Не всякой нужно было такое, и девицы, не сговариваясь, оставили Зайина в покое, но при этом продолжали следить за ним на расстоянии: так мать смотрит на ребенка и строит планы, каким станет ее дитя, когда вырастет.

Наконец дверь открылась, и на пороге показалась голая девица. От неожиданности у Зайина даже перехватило дыхание.

- Ну, и о чем же Вы хотели поговорить? - нагло спросило тело.

Зайин не знал, куда деваться, но как он ни вертел головой, взгляд его все время останавливался на огромных, как два холма, грудях незнакомки. Не в силах больше выносить пытки, Зайин бросился бежать по коридору, а в спину ему ударил раскатистый хохот.

- Куда же ты, разговорчивый? - не унималась тело.

Не дождавшись лифта, Зайин полетел вниз по лестнице. Остановился он только на первом этаже. И тут послышалась музыка. Она успокаивала и влекла к себе, как волшебная флейта. Лестница не кончалась здесь, а уходила туда, где должен был быть подвал, и тогда Зайин решил спуститься еще ниже. Там он увидел дверь. Недолго думая, юноша открыл ее и вошел. Представившаяся его взору картина напомнила съемки фильма в стиле ретро.

Дамы и кавалеры в платьях и смокингах прошлых десятилетий сидели за столиками и о чем-то беседовали. Зеркальная стойка бара подсвечивалась снизу, и поэтому лицо самого бармена обретало какие-то зловещие черты. На каждом из столиков стояла маленькая лампа в красивом абажуре, а посреди зала плавно, в такт музыке, кружилась одна из блестящих пар.

Ощущение того, что это съемки, увеличивалось с каждой секундой. Зайин стоял и заворожено смотрел на танцующих. О том, чтобы зайти внутрь не могло быть и речи. Зайин боялся попасть в кадр и испортить великолепную мизансцену. Однако краем глаза он уловил, что кто-то в дальнем углу комнаты делает ему знаки. Это был почтенный джентльмен, который, слегка помахивая рукой, казалось, приглашал юношу сесть рядом за его столик. Вообще-то Зайин знал, что в подвале должен находиться бар - излюбленное место студенческих кутежей, но за все время пребывания в университете он здесь ни разу не был. Однако одно дело - обычное сборище, а совсем другое -светский раут, на котором, без всякого сомнения, и оказался сейчас искатель приключений. Средний возраст собравшихся был явно не студенческий, и их юные годы уже давно канули в Лету.

Между тем почтенный господин не унимался и продолжал знаками показывать Зайину, что он приглашает его к своему столику. Поняв, что просто так ему не отвязаться, Зайин жестом спросил незнакомца: "Вы мне?" - и тот радостно закивал головой. "Может им для колорита статиста не хватает",- пронеслось в голове юноши. Он сделал первый нерешительный шаг, и мягкий, уютный полумрак бара, словно влажные пухлые губы, буквально всосал в себя пришельца, как леденец.

- Здравствуйте, молодой человек. Разрешите представиться, меня зовут Виргула Меркуриалис* (*волшебная палочка), и я действительно то, что и значит имя мое. Надеюсь, латынь Вам знакома?

От этих слов Зайин засмущался еще больше. В университете они, действительно, изучали латынь, но недолго - всего год, поэтому его познания ограничивались лишь заученным наизусть Gaudeamus’ом, да несколькими расхожими фразами. Со словарем он мог, конечно, прочитать простенький текст, но чтобы так, с ходу, на слух определить, что означает имя незнакомца – до такого совершенства Зайин явно не дорос, как бы там ни было, но мертвый язык этот вселил в одинокую душу хоть какое-то доверие к седовласому джентльмену в смокинге, и Зайин решил все-таки задержаться здесь, а но убегать сразу, и послушать, что же ему скажут. Поколебавшись еще насколько секунд, он сел за столик рядом с вежливым господином.

- Ну как Вам здесь, молодой человек. Нравится?

- Да, Неплохо. А что это, фильм снимают?

- Какой фильм?

- Не знаю. Мне просто показалось, что так должны фильмы снимать. Согласитесь, ведь это все необычно как-то. Здесь, в нашем баре, и вдруг такое...

- А... Понял. Вас смущает фешенебельная мишура. Ну что же, пожалуй, Вы правы. Да, это фильм. Фабрика снов, так сказать. Если Вам, молодой человек, необходимы объяснения, так пусть версия с фильмом развеет Ваши сомнения и дарует мир душе.

- Подождите. При чем здесь мои сомнения и мой душевный покой?

- При том, что сомнения расслабляют волю, а великие решения принимаются только при абсолютном покое. Решение же Вам предстоит принять очень важное, милостивый государь, однако смотрю я на Ваc и удивляюсь, где глаза у Светлого? Но ему, как говорится; виднее. Не должны мы были, конечно, появляться здесь, но уж больно нерешительны Вы... А из-за Вас, между прочим, лучшие гибнут, пока Вы здесь вопросы задаете и понять ничего не можете.

- Позвольте... Вы о чем?

- Опять вопросы. Ладно. Не обращайте внимания. Скажите-ка лучше, Вы ничего странного не находите в профессоре Просописе? Поведение, обороты речи, привычки, в конце концов. Может быть, предметики какие-нибудь необычные на глаза попадались?

- Извините меня, но я так и не понял, с кем разговариваю.

- Нет, молодой человек, задавать вопросы — это Ваша болезнь. Да симпозиум у нас здесь научный! Вот и развлекаются ученые, а бар ваш арендовали на целый вечер. Ну а я — профессор древних языков с кафедры сравнительного языкознания. Сюда приехал издалека и по очень важному делу, понятно?

- Теперь понятно.

- Видите, как все сомнения можно легко разрешить. Но как насчет Просописа? Я ведь его знаю не один десяток лет. Да что там десяток… Просто хочется выяснить, не изменился ли старый друг мой, не потускнел ли талант его?

- О нет. Ни в коем случае. Я рад, что Вы друг

профессора. Я не знаю, как объяснить, но со мной

произошло что-то очень важное. Вы не поверите, но

профессор стал мне по ночам сниться.

- Поверю, молодой человек, ой как поверю.

- Правда?

- Конечно. Не сомневайтесь даже. Ведь Вам сейчас надо рассказать все, излить кому-нибудь душу. Так пусть лучше я буду той жилеткой, куда Вам следует выплакаться, а то, чего доброго, поймут еще не так и упекут в больничные покои, всякое, знаете ли бывает.

- О, я вижу, Вы совершенно понимаете меня.

- Продолжайте, продолжайте, не отвлекайтесь.

- Так вот. Вчера на лекции со мной случилось

что-то очень странное. Когда профессор рассказывал о создании Вселенной, мне вдруг показалось, будто Вселенная эта рождалась тут же в момент лекции и на моих глазах, а сам Просопис учувствовал в первом акте творения, и я был рядом с ним и помогал ему. Слова его были такими убедительными, а описываемые картины настолько ощутимыми и реальными, что я буквально потерял голову. В этот момент мне было доступно все — я опускался на самое дно морское и видел, как бесшумно мимо меня проплывают гигантские чудища, которых не видел ни один человек на свете, ибо это была самая глубокая впадина мирового океана. И вдруг так же легко я вознесся к небу. С огромной скоростью я пролетел над самыми великими вершинами мира, облака застлали взор мой, и солнце было совсем рядом. И тут же после этого яркого веселья света наступила кромешная тьма, и я слышал, как шелестят звезды, как они переговариваются между собой… Скажите, вы боитесь Смерти? Только откровенно!

- Предположим, что да.

- А я и без всяких предположений знаю, что боюсь ее и боюсь панически. После смерти матери мне казалось, что и во мне образовались раковые клетки, и тогда каждый миг бытия для меня стал неповторим. Я боялся даже смотреть на старые фотографии. Ее взгляд вбирал меня целиком, влек к себе, как в бездну. С этим страхом я жил не один год, просыпаясь по ночам в холодном поту. Большим усилием воли мне удалось подавить его, но я знаю, что он никуда не исчез, как не исчезла и сама Смерть. И вдруг на лекции Учителя я всем сердцем, всем существом своим понял, нет, скорее ощутил физически, что Бессмертие есть. Понимаете, самое настоящее, подлинное Бессмертие. И эту радость дал мне Учитель... А Вы его друг.

-Послушайте, Вы обмолвились, что по ночам Вам снится Просопис. Извините меня за такую назойливость, но не могли бы Вы рассказать хоть один из этих снов?

- Мои сны - это особый рассказ, знаете, как хорошо мне сейчас! Звучит музыка, люди сидят, и я свободно могу говорить обо всем.

-Понимаю Вас.

- Нет, Вы правда друг профессора?

-Даже больше, чем друг.

- Как здорово. Можно, я выпью что-нибудь?

- Простите. Простите меня за мою невежливость. Quelle honte! Quelle honte! Excusez moi!* (* Как стыдно! Как стыдно! Извините меня.) Что пожелаете? Chevaliet du Malt s'il vous plait, Grand Comandor, Remy Martin или Amaretto й Saronno?

- А, все равно.

- Ну тогда позвольте предложить Вам это. Уверяю, ничего подобного Вы никогда не пробовали.

При этих словах седовласый джентльмен достал откуда-то хрустальный бокал, наполнил его до краев красным вином из покрытой вековой пылью бутылки, которая невесть откуда взялась на столе, и с ожиданием законного восхищения стал следить за тем, как Зайин начал медленно пить божественный напиток. Вино, действительно, было чудесным. Оно не ударило в голову, нет. Оно просветлило разум, обновило чувства, и Зайин ощутил, как потоки горячей крови буквально хлынули по всему телу его.

- Про вино спрашивать не буду, потому что вижу сам, какой эффект оно оказало на Вас, милостивый государь, но как говорится, Revenons a nos mountons** (** вернемся к нашим баранам). Что там насчет снов, в которых, по вашим словам, огромную роль играл профессор Просопис?

-Ах, да. Сны. Сны - это особый случай. Расскажу Вам только один из них. Я совсем маленький, ничтожно маленький, свернувшись калачиком, я лежу в полной тьме, и вдруг где-то вдали появляется свет, и мне нужно ползти туда, ползти к этому свету. Проход невероятно узок, мне не хватает воздуха, я вот-вот задохнусь, на горло давит какой-то шнурок, но просвет все ближе и ближе, и, наконец, он сменяется яркой вспышкой, и в этой вспышке я узнаю лицо Учителя, я чувствую, как он берет мое маленькое мокрое тело на руки и улыбается мне откуда-то сверху с недосягаемой высоты.

-Да, молодой человек, согласитесь, что сны у Вас, по меньшей мере, странные и даже на бред похожие. Такое не расскажешь первому встречному, тем более соседу, который, заметьте, склонен к гедонистическому образу жизни, хе-хе....

При упоминании о соседе Зайина буквально передернуло. Только сейчас он стал более пристально вглядываться в джентльмена, да и во все светское общество вокруг. Внимательный взор его стал различать за флером и лоском весьма неприглядные явления. Так, краем глаза он уловил подозрительно похабную возню в дальнем темном углу на красном диване. Ноги дамы в туфлях на шпильках и в черных чулках сеткой были высоко задраны вверх, и в тусклом свете лампы мелькнула, рубаха мужчины и белое нижнее белье. "Вот так раут!" - рявкнуло в голове у Зайина, и лицо его стало красным, как абажур.

-Простите, но мне спешить надо... — запинаясь, пробормотал Зайин, неловко вскочил с места и с грохотом опрокинул стул на пол. Звук этот привлек всеобщее внимание. Собравшиеся стали пристально разглядывать Зайина и на лицах было написано выражение удивления и брезгливости: как такой не comme il faut осмелился появиться здесь? Зайин почувствовал, что из самых подвалов души его мутной волной начала подниматься злоба, злоба на свою собственную застенчивость, на излишнюю откровенность с этим франтом и на то лицемерие, которое источали каждый стул, диван и даже стойка бара.

- Да пошли вы... - и не уточнив, куда следовало всем пойти, Зайин пулей выскочил из зала и тут же нос к носу столкнулся с Прохипом.

- Эй, сумасшедший, ты что здесь делаешь? Поглядите на него: года два жил затворником, а тут на - вниз спустился. Ну пойдем, коль пришел Все равно, начинать когда-то надо.

- Не пойду я никуда. Да и тебя туда не пустят. Там общество.

- Какое общество?

-Как какое? Симпозиум.

- Ты путаешь что-то. Для симпозиумов есть места и получше.

- Не веришь – смотри сам.

- И посмотрю, Я свою дыру знаю, сказал Прохип и с силой, как в ковбойских салунах, ударил дверь ногой – из переполненного прокуренного зала грянул радостный смех. Зайин вернулся к порогу и с опаской заглянул внутрь.

Там все изменилось до неузнаваемости. От светского лоска не осталось и следа. На полу валялись окурки, дым стоял коромыслом, и стайки студентов заняли все свободные места.

- Слушай, что с тобой? Ты чего побледнел-то?

Но 3айин не откликался. Он стоял и тупо смотрел в переполненный зал. Прошло какое-то время, прежде чем к нему снова вернулся дар речи.

- Мне... — начал было он и запнулся.

- Что тебе? Ну говори, говори же!- кричал Прохип, который не на шутку испугался, увидев бледное лицо соседа.

- Поговорить надо...

- Хорошо, давай поговорим.

- Нет. Не здесь. Наверху.

И два приятеля медленно побрели к лифту. Говорили они долго. Говорили обо всем и так, как никогда и ни с кем не говорили в короткой жизни

своей. Первым делом выяснилось, что никакой девицы у Прохипа не было, и объяснения этому факту они даже вдвоем найти не смогли; После долгого разговора своего приятели сошлись на том, что им следует проследить немного за профессором Просописом, тем более, что ученый вел затворнический и довольно подозрительный образ жизни, то неожиданно исчезая из города, и тогда лекции приходилось отменять на неопределенный срок, то вновь появляясь на кафедре, как ни в чем, не бывало. Во всем этом следовало разобраться и разобраться немедленно.

ГЛАВА III. ТЬМА СГУЩАЕТСЯ

За несколько недель до описываемых событий служитель кладбища Зегер, как обычно, подъехал на своей машине к самым воротам. Ворота были железные, из толстых прутьев, и прутья эти на разную высоту поднимались вверх, почти упираясь острыми, как наконечники копий, верхушками своими в мартовскую лазурь. Казалось, прутья готовы были вот-вот разодрать небо в клочья, словно синий шелк театральных декораций.

Первое, на что обратил внимание Зегер, - это то, что ворота кладбища, против обыкновения, оказались, распахнутыми настежь. Почувствовав неладное, Зегер хлопнул дверцей и пересек границу погоста. Тут-то он и разглядел, что на одной из створок ворот висел кощунственно распятый труп собаки. Глазницы животного были пусты и брюхо вспорото, внутренности вывалились наружу. Часть из них была втоптана в мартовскую грязь. Зегер почувствовал, как тошнота подступает к горлу.

Первым делом надо было выяснить все у ночного сторожа. То, что последнее время на кладбище было явно неспокойно, заметил бы каждый, даже посторонний. По ночам здесь часто встречались довольно странные процессии, и над могилами совершались противоестественные ритуалы. Подобное начинало уже раздражать. Люди явно сошли с ума и не давали покоя даже мертвым. Но никто и никогда не бросал такого наглого вызова здравому смыслу и ритуальным чиновникам. До недавнего времени обе стороны старались соблюдать нейтралитет и не вмешивались в дела друг друга. Участвующие в шабашах всегда убирали за собой, и на могилах, над которыми осуществлялись обряды, не был тронут ни один цветок, а на мраморных плитах и памятниках не было отколото ни одного кусочка. И на тебе – распятая собака на воротах, и как раз в тот момент, когда вот-вот должна была появиться похоронная процессия. Все это надо было, конечно, убрать, и убрать как можно быстрее. Решительно ступая по твердой, еще не оттаявшей земле, Зегер все ближе и ближе подходил к сторожке. Несмотря на то, что солнце же давно взошло и ярко светило с небес, превращая постепенно твердый грунт в мартовскую слякоть, электричество в сторожке все еще горело. «Опять напился», - подумал Зегер и с яростью рванул дверь на себя.

- Есть кто-нибудь!- крикнул служитель. И тут в нос ему ударил сильный запах мочи. Запах этот доносился из-за фанерной перегородки, разделяющей одну большую комнату на две маленьких. Зегер почувствовал что-то, напоминающее страх. Он никак не мог понять, почему, но беспричинный страх этот все больше и больше завладевал душой его. Служитель медленно пошел вдоль перегородки к тому месту, где открывался проход в другую часть комнаты.

- Копс, ты здесь? – нерешительно позвал он, прежде чем заглянуть за фанерную стенку.

Ему вновь никто не ответил. Молчание становилось гнетущим. И тогда Зегер осторожно заглянул в проем и увидел в дальнем углу комнаты сидящего на старом венском стуле ночного сторожа. Брюки его были мокрыми, и под ногами разлилась выразительная лужа. Запах стал просто невыносимым. Копс сидел, уставившись широко раскрытыми глазами в одну точку, и вдохновенно дрожал. Причем дрожал он как-то неестественно, будто под воздействием гальванического тока. С такой же интенсивностью вздрагивает лягушка под руками юного экспериментатора, когда ей предварительно отрывают голову и опускают одну лапку в заряженную электричеством жидкость. Но если лягушку бьет короткий разряд, и тельце ее потом безжизненно обвисает до следующей пытки, то Копса трясло не переставая и точно с такой же интенсивностью, как и земноводную тварь. «Я видел, видел Его», - повторял он, как заведенный.

* *

Папочка был хороший, и Милюшечка его очень любила. Когда папочку машина сбила, то Милюшечка стояла рядом и видела, как голова ударилась об асфальт, словно арбуз из рук выпал, а потом разбрызгалась какая-то красная каша. Кусочки ее даже прилипли к белому платьицу девочки. Милюшечку отвез домой добрый дядя в форме и дома рассказал все мамочке. Мама сначала ничего не говорила, потом раскрыла рот, будто пить захотела, и застыла. Девочка долго дергала маму за юбку и все звала, звала ее. Но мама молчала, как в игре, когда всем замереть надо. Тогда дядя кинулся к телефону и стал что-то кричать. А девочка начала плакать, потому что мама стала каменной и не слышала ее. А потом приехали еще дяди и тети, все в белых халатах и в шапочках на голове, и они отвели маму в спальню и Милюшечку не пустили туда. Она все стояла и плакала, и в руке у нее был плюшевый мишка, и на его белоснежной шерстке тоже остались красные пятнышки от той каши… Милюшечке стало очень жалко себя. Теперь она была совсем одна, как девочка в сказке о злом медведе. И ей все казалось, что она в дремучем лесу, и что за ней сейчас придет злой медведь и заберет ее с собой, и она уже больше никогда не увидит маму. И тут девочка услышала крик. Так в лесу только очень страшная птица кричит по ночам. Птица все кричала и кричала, и девочка начала плакать пуще прежнего. Потом из комнаты, куда увели маму, выбежали дяди в беленьком и побежали к машине, и они даже не посмотрели на плачущую девочку, даже не погладили ее по головке, и девочке стало себя еще жальче. Дяди принесли какой-то ящичек с проводками и опять побежали в комнату, куда они уже спрятали маму. Потом двери открылись и появились сначала два дяди. Каждый из них держался за что-то рукой. И на том, за что держались дяди, лежала мама с закрытыми глазами, как королева, но только уже из другой сказки, про дракона. Эту сказку Милюшечке читал папа. Потом появились еще два дяди, они тоже держались руками за то, на чем лежала королева, мама. И взрослые дяди и тети пошли к машине, как придворные из сказки. И девочка тогда осталась совсем одна. Она поплакала еще немножко, и ей захотелось есть. Тогда она подошла к большому белому ящику, откуда мама всегда доставала что-то, когда хотелось поесть, и открыла крышку. Там лежали какие-то баночки и бумажки. А в бумажки было завернуто что-то. И пахло так вкусно-вкусно. Она взяла одну баночку и покатила ее по полу. Банка побежала куда-то и потерялась. Тогда она взяла еще одну, и эта банка тоже пошла погулять и пропала. Потом игра с банками надоела девочке, и она взяла какую-то бумажку, которая так хорошо пахла и укусила ее, но бумага только пахла вкусно, а жевать ее было очень противно, и девочка выплюнула бумажку и закрыла ящик. А потом стало темно, и она решила поспать немного. Она легла на мамину и папину кровать и положила рядом с собой мишку. Девочка стала укачивать мишку, рассказывать ему сказку про то, как папу машина сбила, и незаметно уснула.

Она проснулась от того, что ее кто-то очень нежно погладил по головке. Милюшечка открыла глаза и увидела папу. Она очень обрадовалась этому. «Папа, папочка!» - закричала девочка и обняла его крепко-крепко. Но там, где у папы была голова и волосы сзади, почти ничего не осталось, и каша, которая стала теперь черной, застыла и лежала на плечах, на рубашке, на Милюшечкиных руках.

- Здравствуй, доченька моя. Здравствуй, хорошая, - сказал папа. Я тебя теперь никогда не оставлю. Только ты про наш секрет никому не рассказывай, ладно?

- Ладно, - обрадовалась девочка. - А ты всегда ко мне приходить будешь?

- Всегда, милая, всегда, - сказал папа и улыбнулся. – Хочешь, я заберу тебя с собой, маленькая моя? Хочешь?

- Хочу. Я тут одна совсем.

- Тогда бери мишку и пойдем.

- А мама?

- А мы ее тоже возьмем, но потом… Пойдем, маленькая, пойдем.

И они пошли. Пошли через дремучий лес, где ветки деревьев цеплялись за Милюшечку и пытались разорвать ее платьице, и вокруг становилось все темнее и темнее. И девочке вдруг стало страшно, и она уже хотела было заплакать и попросить папу вернуться, но папа крепко держал дочку за руку и тащил ее за собой все дальше и дальше в лес. И вдруг папа перестал быть папой. У него выросла шерсть, как у медведя из сказки. Милюшечка испугалась было, да как закричит, лес расступился, и они оказались на поляне, а чудище снова стало папой и начало успокаивать девочку, гладить ее по головке, а потом папа взял палочку какую-то и написал на лбу у дочки буковки, и девочке стало жарко, будто буковки эти гореть начали. Она закричала от боли и проснулась… одна в своем доме, а рядом лежал ее мишка, испачканный слегка папиной кашей.

* *

Дени очень любил бабушку. И когда она умерла, то он плакал. Бабушка лежала в гробу, такая красивая. На ней было белое платье, а седые волосы покрыли платком из белых кружев. Казалось, это и не платок вовсе, а тонкий морозный узор, который лег на волосы, да так и застыл навеки. Рот у бабушки был слегка полуоткрыт, а губы посинели, будто от мороза. Дени не хотел бы, чтобы бабушка сейчас поцеловала его этими губами. Правда, когда она целовала внука прежде, то он всегда вытирал влажный след. Дени вообще не понимал, зачем целуются взрослые. А сейчас, что бы ощутил он, если бы бабушка встала из гроба и поцеловала бы его своими синим замерзшими губами? Запомнились ему еще и руки: ногти почему-то посинели, а пальцы стали деревянными и не дрожали слегка, как это было при жизни.

Когда бабушку опускали в могилу, то Дени никак не мог понять, как же она там жить-то будет под землей, в этом маленьком ящике, заваленном сверху глиной. В том, что мертвые живут, Дени никогда не сомневался, и особенно он утвердился в этой вере, когда бабушка стала приходить к нему по ночам. Об этом Дени никому не рассказывал. Это был их секрет с бабушкой. Когда бабушка еще не умирала, то есть когда не переезжала еще из своей уютной комнаты в темный ящик под землей, то и тогда у нее с Дени были разные секреты, например, в тайне от взрослых, она давала ему денег на мороженое и на жвачку, а иногда покупала какую-нибудь красивую игрушку просто так, и чтобы ее не ругали, просила Дени сказать родителям, что он эту новую вещь выменял на что-то из старых у ребят во дворе. Причем бабушка сама брала старые игрушки Дени и прятала их в укромном уголке у себя в комнате. Там у бабушки скопился целый полк солдат и большой парк машин. Дени казалось, будто, бабушка меняется с внуком затем, чтобы играть самой в игрушки, когда ее никто не видит. Поэтому, когда бабушка переселилась в тесный ящик под землей, Дени решил украдкой пробраться в пустую комнату и найти игрушки – ведь не пропадать же пусть старым, но хорошим вещам. И случилось это за день до того, как бабушка начала приходить к нему по ночам.

Оказавшись один в комнате, Дени сначала сел в любимое бабушкино кресло-качалку. Поболтав немного ногами и покачавшись в кресле, мальчик встал и подошел к зеркалу, которое стояло на старом комоде. Комод был покрыт белой кружевной накидкой, и Дени вновь вспомнился платок бабушки, который она надела перед своим переездом на другую квартиру. Дени взгрустнулось немного, и он коснулся накидки рукой и нежно погладил ее. И ему показалось, будто он гладит по голове саму бабушку, и она улыбается ему синими губами и смотрит на внука снизу вверх, будто из гроба, а зрачков ее почти не видно – так закрыли их веки.

- Бабушка, - обратился к накидке Дени, - куда ты игрушки спрятала?

Но бабушка только продолжала улыбаться своим синим ртом, и Дени стали видны ее редкие желтые зубы. Потом она затряслась вся, будто ей нужно было сделать усилие, и, разжав с трудом руки на груди, деревянным пальцем показала Дени на бельевой шкаф в правом углу.

Если бы кто-то случайно оказался в комнате, то он ничего подобного не увидел бы. Перед ним стоял бы мальчик лет шести, который нежно гладил кружевную накидку и что-то шептал себе под нос, и больше ничего. Но то, что видит ребенок, не всегда доступно взрослому, и игра с бабушкой продолжала набирать силу…

Узнав, где находятся игрушки, Дени поблагодарил бабушку и побрел к платяному шкафу. Он открыл обе дверцы и увидел старые платья, болтающиеся на вешалках, каждое платье Дени помнил очень хорошо, и каждое из них в памяти мальчика накрепко слилось с образом бабушки. Казалось, как в сложном зеркале, бабушка распалась сейчас на разные образы, и как в сказке, Дени нужно было из нескольких раскачивающихся перед ним бабушек выбрать только одну-единственную – ту, с которой так интересно было играть в разные игры.

Дени осторожно касался каждого платья и вспоминал, что они делали с бабушкой, где гуляли и во что играли, когда на ней была эта длинная цветастая юбка с теплым жакетом, или эта большая черная шаль с пушистой бахромой и красными цветами. Потом ему надоело вспоминать, и одним движением руки, он отодвинул все платья в сторону и наткнулся на небольшую коробку. Дени осторожно вытащил ее из шкафа, сел на пол, открыл коробку, и взору его представилось целое сокровище. Здесь были машины, солдатики, складные роботы, фигурки чудовищ из фильмов ужасов, вампиры, сделанные из мягкой гнущейся пластмассы, которым можно было придать любую форму. Вот гуттаперчевый вампир схватил даму и готов вонзить ей в горло свои острые клыки, а вот сейчас дама упала замертво, и монстр готов напасть на новую жертву. В голове у Дени начали складываться сюжеты, и теперь их следовало обыграть, как в фильме. Картины в его сознании мелькали как кадры киноленты, сменяя одна другую, странные кровавые образы рвались наружу, настойчиво требуя, чтобы их как можно быстрей воплотили в позах и жестах податливых гуттаперчевых фигурок. Высунув язык, Дени, как художник-мультипликатор обыгрывал одну сцену за другой. Рождавшийся фильм подходил уже к кульминационной сцене, когда монстры должны были осадить дом девушки и пробиться к ней через двери, окна, через любую щель… Играя, Дени не заметил, что фигурок в коробке становилось все больше и больше, что незаметно для себя он достал уже откуда-то огромный кукольный дом с мебелью, люстрами и занавесками на окнах, и что такой роскоши у него отродясь не было, и дом этот, даже если бы он у него и был когда-нибудь, Дени никогда бы и ни за что никому не отдал, даже бабушке…

Увлекшись, Дени не заметил, что все появляющиеся и появляющиеся из коробки игрушки уже и отдаленно не напоминали человеческие существа. Это были настоящие монстры, которые с трудом могла бы породить даже самая буйная фантазия художника, и в то же время черты этих созданий поражали своей убедительностью и жизненной правдоподобностью.

- Дени! Пора обедать! – позвала мама из кухни, и голос ее грянул, как гром среди ясного неба, как крик петуха на рассвете. Испугавшись, что его застанут врасплох, Дени кинулся судорожно собирать заполонившие всю комнату игрушки. Они, казалось, не хотели лезть назад в узкий ящик и поэтому сопротивлялись изо всех сил. Уже полетели в стороны головы, руки, ноги вампиров, зомби и других монстров. Наконец Дени утрамбовал все это воинство кукольным домом и закрыл крышку. Потом он поставил ящик на прежнее место, задернул вешалки с бабушкиными нарядами и пошел в ванную вымыть руки перед едой, как примерный и послушный мальчик.

* *

В школе Тима звали толстяком и обжорой. Его все ненавидели. Раньше он не очень расстраивался по таким пустякам. Правда, его били, и били больно, но потом, устав, отходили в сторону, и все шло по-прежнему. Какой прок бить, если человек сразу ложится на землю как тюфяк и спокойно ждет, пока его не оставят в покое? Настоящее страдание началось позднее. Оно началось в то утро, когда в классе впервые появилась девочка по имени Кью. Она была самой красивой, и в нее сразу же влюбились все мальчишки. Но никто из ребят не мог сравниться с Иеном, с белокурым хулиганом, кулаки которого выбили не один зуб в дворовых драках и расквасили не один нос, а на глаза многих обидчиков навели такие тени, с которыми не сравнился бы даже самый похабный макияж дешевой проститутки. Так вот, Иен и решил отбить Кью у всех и теперь относился к ней, как к единственной возлюбленной.

Поначалу Тим не придавал своей страсти особого значения, но время шло, и Любовь нанесла последний свой смертельный удар, пронзив жирное сердце обжоры острой стрелой. В одно прекрасное весеннее утро Кью посмотрела на Тима так, что он растаял прямо на глазах, как тает мороженое в жаркий полдень. Судьба Тима решилась в одно мгновение и решилась окончательно.

Умом Тим понимал, что надеяться ему не на что, но сердце говорило иное. Ему начало казаться, будто каким-то непостижимым образом он может изменить свою внешность. С детства Тим любил сказки, и в них много говорилось о феях, которые могли явиться к вам и сделать вас прекрасными. Феи появлялись обычно из зеркала. Они были в белых платьях, украшенных алмазами, а в руках добрые женщины эти держали свои волшебные палочки.

Именно поэтому у Тима появилась странная привычка подолгу стоять у зеркала, смотря на свое отражение, и ждать… Но ожидания его были напрасными, и они только увеличивали страдания.

Кью не любила Тима, более того, она начала ненавидеть его. А он ничего не мог поделать с собой. Как тень, бродил он за Кью и Иеном, не давая им ни секунды побыть вдвоем. Тима вновь начали бить, и теперь били жестоко, но физические страдания только усиливали страсть. Так отшельник бичует себя в келье, мучает, истязает плоть свою ради великой и святой любви к Богу.

Но с каждым днем, с каждым часом терпеть эти муки становилось все труднее и труднее. И тогда Тим решил покончить с собой. Но перед смертью он решил сказать все, что думает, этой проклятой фее из сказки, которая так и не пришла на его молчаливый зов и не облегчила его страданий. Поэтому, встав поздно ночью с постели, Тим взял в руки отцовскую опасную бритву, зажег свечу и подошел к большому зеркалу в коридоре.

- Смотри, - сказал он. – Сейчас я прямо у тебя на глазах убью себя, и ты будешь виновата в этом. Ты! Потому что ты не пришла ко мне и не сделала меня счастливым.

С этими словами Тим поставил свечу перед зеркалом и занес уже было бритву, чтобы полоснуть себя по горлу, и вдруг зеркало взорвалось ослепительным сиянием, от неожиданности у Тима выпала бритва из рук, и он услышал голос:

- Я явилась к тебе, мальчик мой. Явилась, чтобы помочь тебе. Ты убьешь всех обидчиков своих и ты будешь красив и силен, как бог.

И тогда из сияющего зеркала появилась волосатая мужская рука, которая держала волшебную палочку феи. Палочка коснулась лба и написала на нем какие-то буквы.

* *

- Дени, мальчик мой, - сказала бабушка, когда она пришла к нему как обычно ночью, - ты вновь будешь играть в свои игрушки, но только на этот раз они станут живыми и немного подрастут. А чтобы легко было с ними управляться, я напишу этой волшебной палочкой одно лишь слово у тебя на лбу.

И с этими словами бабушка сделала то, что и обещала внуку, а потом коснулась разбросанных на полу монстров, и они стали оживать и увеличиваться в размерах. Дени знал, что у него теперь есть свое настоящее войско, которое по малейшему приказу готово ринуться за него в бой и растерзать на куски любого. Этот подарок стоил многого, и Дени любил теперь свою бабушку больше, чем ту, живую…

* *

Как обычно, патрульный Пипс обходил этот участок парка вдвоем со своим напарником. До отпуска ему оставалось всего несколько дней, и служба от этого казалась еще противнее. Напарник был новенький, совсем зеленый мальчишка. Ему явно нравилось носить форму, шестизарядный револьвер и резиновую дубинку с наручниками. Парень был рослый, широкогрудый и плечистый. На таких, как говорится, воду возить, а он приехал из деревни, сбежал от тяжелого труда, чтобы стать в городе стражем порядка. Видно имел какой-то свой интерес. Был напарник неразговорчив и себе на уме. Он во всем слушался Пипса, как начинающий подмастерье слушается хозяина, с этаким туповатым выражением покорности и слепой услужливости деревенщины, случайно попавшей в город. И хотя злиться на напарника Пипсу было не за что, он все равно испытывал к нему неприязнь.

Парень явно чувствовал это и поэтому старался угодить изо всех сил.

Старого напарника сменили совсем недавно, всего несколько дней назад. С Хекером случилось несчастье – он попал под машину, оставив без средств к существованию вдову с маленькой дочкой на руках, - вот и пришлось по настоянию начальства брать с собой на обход этого увальня. В глубине души Пипс, конечно, был рад, что патрулировать ему пришлось не одному в эту мартовскую ночь – в последнее время как никогда увеличились нападения, - поэтому лучше было бродить по темным аллеям парка вдвоем, нет, точнее втроем. Как он мог забыть про старого друга своего, про овчарку по кличке Рекс? Рекс был уже немолод, но еще достаточно силен и трусил рядом с патрульными, низко понурив голову. Иногда он, как и положено собаке, отлучался по своим делам, но потом быстро возвращался и занимал свое место в боевом строю. Конечно, по инструкции собака должна была всегда идти на поводке, но Рекс и Пипс давно уже стали друзьями, и патрулирование напоминало во многом неторопливую прогулку хозяина со своим четвероногим другом после тяжелого рабочего дня.

Рексу тоже не понравился новенький. От него и пахло-то не пойми чем. А как можно доверять человеку, от которого исходит не обычный запах пота, кожаной портупеи и табака, а доносится аромат непонятных и неизвестных в городе трав, помета странных животных и бог его знает чего еще? Нет, напарник Рексу явно не нравился. И чего его хозяин взял с собой? Разве им вдвоем плохо? Разве они не могли бы отбиться от нападающих и без всякой там посторонней помощи? Хозяин забыл, наверное, как Рекс вцепился в глотку и вырвал кадык у этого верзилы с черной коробкой в руке, из которой вылетало пламя, и гром грохотал, как в грозу? Да, все забывается на этом свете, все - и былая слава тускнеет в людской памяти, как серебро на собачьей медали.

Скоро Рекс станет совсем старым, и тогда хозяин отведет его в белый обшарпанный дом, куда отводят почти всех отслуживших свое собак, и оттуда они уже больше никогда не возвращаются. На прошлой неделе в собачью усыпальницу спровадили бедолагу Цезаря. Рекс помнил, как его сосед по клетке понуро брел за своим хозяином, еле переставляя лапы – помирать-то кому охота. Он видел, как закрылась дверь за Цезарем, и вдруг его собачье сердце ощутило такую тоску, что ему захотелось выть. Выть, как выли далекие предки его, в глухом лесу приветствуя полнолуние. И в вое этом Рексу захотелось оплакать судьбу Цезаря, Ремуса, Альмы, Дика и многих, многих других, безвозвратно ушедших в этот обшарпанный белый дом, захотелось оплакать настоящих друзей своих, только по ошибке слепой судьбы одетых в густую собачью шерсть. Но он так и не завыл тогда. Сдержался, крепко стиснув пасть, и Цезарь ушел неоплаканным из этого прекрасного мира, полного странных и обворожительных запахов.

Углубившись в воспоминания, Рекс не заметил беды… Он столкнулся с ней нос к носу в кустах, куда старый кобель забежал по своим делам. Там-то он и наткнулся на маленькую девочку.

Ничего необычного здесь вроде не было. Девочка, как девочка. Таких Рекс часто видел гуляющими по парку с родителями во время дневного дежурства. Но одно дело – днем, а другое – ночью. По всем правилам, оставшись одна, без родителей, девочка должна была начать плакать и звать на помощь, а ребенок тем временем сидел совершенно спокойно, прямо на талом снегу, в легком летнем платьице и, казалось, был абсолютно уверен, что его непременно найдут и возьмут с собой. Но помимо этого Рексу очень не понравился запах, исходивший от девочки. Запах был странным и неизвестным собаке. Поначалу он еле ощущался в общей гамме, но потом набрал силу и вытеснил все другие ароматы. Ушел куда-то запах талого снега, мокрого кустарника, собачьего помета – и на их место явился этот урод, готовый уничтожить все вокруг.

- Да это же девочка Хекера! – крикнул Пипс. – Постой. Как же ее звали-то? Убей бог – не помню.

- Милюшечка, - пропищало тонким голоском трехлетнее создание и улыбнулось дяде.

А дальше за спиной Рекса началась какая-то странная возня. Он готов был уже броситься в смертельном прыжке на того, кто осмелился напасть сзади на хозяина, но у ребенка в маленькой пухлой ручке появилась вдруг опасная бритва, которую девочка, видно, украдкой взяла в ванной у папы, и Рекс ощутил острую боль там, где у него было когда-то горло. Теплая красная жидкость выплеснулась на грязный талый снег, и Рекс побежал с радостью щенка по мягкой изумрудной траве вслед за другом своим, Цезарем.

Напарник в кусты не пошел. Как человек осторожный и услужливый, он пропустил вперед шефа. С тропинки ему хорошо была видна голова Пипса. Потом сзади этой головы выросла какая-то тень, началась возня, завизжала собака, задрожали как в лихорадке кусты, и в одно мгновение все стихло.

- Эй! Сержант! – крикнул парень, и голос его прозвучал пугающе одиноко в наступившем безмолвии.

В кустах явно что-то было, что-то живое, и это живое жаждало крови…

Дрожащей рукой парень с трудом вытащил из кобуры свой шестизарядный револьвер и готов был теперь высадить обойму в любого, кто вышел бы сейчас из кустов. Там что-то вновь зашевелилось, парень взвел курок, и на тропинку неожиданно выскочила трехлетняя девочка в летнем платьице…

Патрульные не явились под утро в участок к окончанию дежурства. Дополнительный наряд прочесал весь парк, и к полудню в кустах нашли три изуродованных трупа: два человеческих и один собачий. На лбу у людей бритвой или ножом было вырезано слово, и означало оно «Истина».

* *

Дени вышел на первую охоту свою, как и положено, - в полнолуние. Дело в том, что его войско состояло в основном из вампиров и оборотней, а стало быть, луна сильнее всего действовала на них, вселяя в свои создания наибольший прилив злобы и ненависти ко всему живому на свете.

Дени стоило огромного труда сдерживать своих монстров в коробке до наступления ночи. Еще с вечера из шкафа в комнате у бабушки начали доноситься какие-то странные шорохи, похожие на обычную мышиную возню где-нибудь в деревенском доме. И только Дени знал, что таит в себе этот еле заметный шум. Ему самому не терпелось на деле испытать своих новых солдат. Что проку разыгрывать фильмы понарошку, когда можно посмотреть настоящую травлю, с кровью и убийством в конце. Сценарий Дени придумал давно, и теперь осталось только воплотить в жизнь свой замысел. Картина представлялась ему следующая: милый шестилетний мальчик, эту главную роль Дени брал на себя, ибо знал, как располагающе действует его невинная внешность, на окружающих, итак, милый ребенок должен был гулять по темной улице и поджидать жертву. Вот, наконец, он привлекает чье-то внимание, просит отвести себя куда-то в укромное местечко, а потом… - и сердце Дени только при одной мысли, что может быть потом, наполнялось такой неизъяснимой радостью, счастьем, что у него на глазах выступали невольные слезы. В разных вариантах, как старый импотент, который прокручивает в памяти наиболее откровенные кадры порнографического фильма, шестилетний мальчик, сидя с родителями за ужином, вызывал в своем воображении одну кровавую сцену за другой. Дени так увлекся сладостными мечтами своими, что не заметил, как из рук у него со звоном выпала вилка.

- Что с тобой? – спросила удивленная мать, глядя в заплаканное лицо сына.

- Я бабушку вспомнил, - солгал Дени.

- Но Дени, мальчик мой, - вмешался отец, - что случилось, того уже не вернешь.

- Иди-ка поспи лучше. Поиграй немного у себя в комнате и ложись, - нежно вторила мать.

И Дени, уходя из столовой, слышал еще, как родители переговаривались между собой, жалея его на разные лады. Нет, что ни говори, а приманкой он должен стать идеальной. Теперь он совершенно спокойно может входить в ночной мир взрослых, который еще совсем недавно вселял в него такой панический страх. Отныне Дени ничего не боялся, ибо сам стал воплощенным в плоть и кровь Ужасом – маленьким, но всесильным богом темных улиц.

Перед охотой Дени тщательно обдумал также и то, какую жертву ему следует выбрать прежде всего. И он решил, что это должна быть либо девушка, либо молодая женщина. Как сладостно она будет визжать, когда в нее вопьются клыки вампиров и оборотней!.. От этого крика Дени испытал бы несказанное наслаждение, которого он еще не изведал в своей коротенькой детской жизни. Женщину надо было выбирать и потому, что ее легче всего разжалобить и заманить в ловушку. И в самом деле, ну кто оставит ребенка одного, да еще так странно, не по сезону, одетого в эту холодную весеннюю ночь?

На охоту Дени решил выйти в специальной одежде: летняя рубашечка с короткими рукавами и шорты. С недавних пор мальчик заметил, что он стал совершенно нечувствителен к холоду и простуде. После того, как бабушка написала слово у него на лбу своей волшебной палочкой, Дени изменился не только духовно, но и физически. Если раньше он был болезненным мальчиком и часто простужался, то сейчас ему все вдруг стало нипочем. Чтобы испытать себя, Дени пил холодную воду из-под крана, ел мороженое большими кусками – и горло, которое раньше тут же покрылось бы гнойниками и налетами, сейчас не вызывало ни малейших опасений. Бабушка умела заботиться о здоровье внука и не переставала этого делать даже в могиле.

Дабы не вызвать лишних подозрений, Дени пошел в свою комнату, переоделся в охотничью одежду, лег под одеяло и стал терпеливо ждать, когда заснут родители и умолкнут все шумы, кроме мышиной возни в платяном шкафу. Потом он встал, подошел к окну, еще раз посмотрел на полную луну и направился к голодной своре своей.

* *

Кью не знала, что произошло с ней в последнее время. Еще совсем недавно ей так нравился Иен… И вдруг все изменилось и изменилось совершенно неожиданно. Иен был сильным и все его боялись. С ним было надежно как-то, и Кью чувствовала себя в компании сверстников маленькой королевой. Любила ли она его, Кью не знала, но внимание Иена льстило ей. Толстяк же Тим вызывал сначала раздражение, а потом и глухую ненависть. Он все время путался под ногами. И тогда, не выдержав, Иен начал жестоко избивать Тима.

- Прекрати! Прекрати немедленно! – кричала каждый раз Кью.

Непонятно почему, но ей вдруг стало жалко толстяка, а недавний герой постепенно предстал перед девочкой в совершенно ином свете. Он стал некрасивым и страшным. Иен тоже почувствовал перемену, как чувствует ее дикий зверь, и начал униженно просить прощения, а потом, мстя за свое добровольное унижение, стал издеваться над Кью, говорить ей гадости и распускать среди ребят слухи о ее мнимой порочности. И тогда из покровителя и друга Иен превратился в опасного врага, и Кью не у кого было теперь искать защиты. Все во дворе и в школе боялись эту белокурую бестию, которая была связана со взрослой шпаной и выполняла для нее мелкие поручения. Недавние любовь и обожание сменились ненавистью и травлей. Теперь, выходя из квартиры, Кью не раз находила на пороге дохлую крысу. Мелом на двери писали всякие гадости. Девочки из класса, которые и без того ненавидели Кью за ее успех у мальчиков, теперь как с цепи сорвались. Правда, они боялись открыто мстить счастливой сопернице, но их молчаливый бойкот был куда хуже.

Вот тогда-то и взглянула Кью по-новому на Тима. Он один продолжал по-прежнему ходить за ней как тень и молчаливо поддерживать ее во всех испытаниях. Женским чутьем своим Кью отметила, как решительно переменился этот недавний увалень. В нем появилась уверенность и несгибаемая сила, и сила эта непостижимым образом притягивала к себе Кью.

Сравнивая Иена и Тима, девочка начала понимать, что за последним стоит нечто большее, чем унизительное покровительство уличной шпаны. Чтобы окончательно поверить своим собственным ощущениям, Кью не хватало только прямых доказательств, но случай не замедлил представиться.

Итак, в один прекрасный день, как обычно, Тим брел за Кью на почтительном расстоянии. Это молчаливое присутствие уже не раздражало Кью. Тим ведь не просто шел рядом. Он изучил маршрут заранее и поэтому на каждой случайной останове богиню ждали щедрые приношения, как во время крестного хода. Здесь, прямо у перехода через улицу, лежала алая, как кровь, роза. А на противоположной стороне на лавочке – пакетик вкусных леденцов, или ванильное мороженое в стаканчике, или кулек со сладким, тающим во рту, печеньем. Очень странно, но дары эти, кроме Кью, казалось, больше никто не видел. На розу ни разу никто не наступил, а сладости не подобрал ни один случайный ребенок. Дары эти были невидимыми для других и предназначались только одной в этом мире.

И вдруг на их пути как из-под земли вырос Иен с двумя верзилами за спиной. Кью знала по собственному опыту, чем обычно кончались подобные сцены. Не отдавая отчета в том, что делает, она подошла к толстяку вплотную и стала рядом с ним. Иен медленно приближался к своей жертве. Его тонкие губы чуть растянулись в улыбке. Верзилы, как тень маячили за спиной белокурого подонка. Обычно Иен справлялся с толстяком сам и при этом жестоко избивал его. Подкрепление ему понадобилось, видно, для того, чтобы продлить пытку, сделать ее изощреннее.

- Ну и защитничка ты нашла себе, - медленно сквозь зубы процедил Иен и добавил. – А ну, беги отсюда.

- Зачем? – неожиданно вмешался в разговор один из подручных. – Девчонка хорошая, мы и для нее что-нибудь придумаем. Ты, шестерка, пока с этим займись, а мы даму погладим. Когда понадобится – позовешь.

И Кью схватили огромные ручищи и потащили куда-то. Она хотела уже было закричать, но грязная потная лапа зажала ей рот. Тогда она укусила чью-то ладонь.

- Ах ты, сука! – зашипела над головой противная морда – потом резкая боль, и все померкло.

Когда Тим увидел, что хотят сделать с Кью, то он неожиданно для себя ощутил невероятный покой. Нет, ему не было безразлично происходящее. Так чувствует себя боксер на ринге, который вдруг по неверным движениям врага ясно видит всю его слабость и ощущает при этом свою собственную силу. Кратковременное состояние покоя сменилось дикой радостью и упоением. Ничего подобного Тим еще не испытывал в своей жизни. Он не бросился сразу спасать Кью, потому что был уверен в себе и ждал, когда поднимется из самых глубин его души всесокрушающая волна слепой злобы и ненависти, которую древние сравнивали только с божеством.

В руке у Иена сверкнул нож. И в этот момент Тиму показалось, будто крыло огромной птицы осенило его, и в мрачной тени этого крыла засветились на лбу написанные феей буквы. Ударом ноги Тим выбил нож у Иена, легко поднял мальчишку над головой и со всего размаху бросил его прямо на асфальт.

Ребята, схватившие Кью, были калачами тертыми. На их счету было не одно изнасилование и не одна драка с цепями и кастетами. В таких гладиаторских боях им пришлось повидать всякое. Но то, что они увидели сейчас, поразило даже их воображение. Они вонзали свои «перья» в это рыхлое толстое тело с частотой иглы швейной машинки, которая кладет на ткань ровный, красивый шов. Но толстяк стоял, как ни в чем не бывало, хотя давно уже должен был загнуться и от двух подобных ударов. Казалось, тюфяк этот терпеливо ждал, когда устанут трудяги и передохнут немного. Во время одного из таких ударов Тим схватил руку парня и легко, словно сухой прут, переломил ее чуть выше кисти. Раздался хруст – и сломанная рука повисла, как отвес на ниточке. Кость разорвала кожу и вылезла наружу. Верзила взревел и рухнул наземь. Тим холодно взглянул на второго.

- Забирай его и уходи с миром, - тихо произнес он.

Другого приглашения не понадобилось. Парень схватил своего дружка и быстро потащил его за угол.

Тим подошел к Кью и нежно погладил ее по волосам.

Весь этот день они провели вместе. Им не хотелось расставаться. Влюбленные не заметили даже, как наступила ночь. Тим прощался с Кью, будто в последний раз, и она побежала одна по пустым темным улицам к себе домой. С небес весело светила луна, и по дороге ей попался мальчик лет шести, который не знал, как ему добраться домой. Кью была доброй девочкой и решила не оставлять малыша в беде…

Только через несколько дней ее тело нашли на городской свалке. Вся школа участвовала в похоронах. Даже Иен, узнав о смерти девочки в больнице, куда он попал с тяжелейшими переломами, прослезился невольно. И только Тим оставался совершенно безучастным к происходящему. Казалось, смерть любимой никак не подействовала на него. Но впечатление это было обманчивым. За несколько дней поисков пропавшей толстяк передумал очень многое, и тогда странные и необычные чувства родились в его сердце. Теперь из Тима любящего он превратился в Тима мстящего, и ночь стала его временем. Теперь ни один подонок не уйдет безнаказанно от его гнева, пока он не сложит целую гору трупов на могиле любимой.

Когда утром врачи вошли в палату к Иену, чтобы сделать ему легкую перевязку, то они увидели только тело, закованное в гипс до самого носа, и из этого белого панциря торчала рукоять огромного ножа. Кровь, как на промокашке, расплылась красным неровным пятном по белоснежному бинту.

Оставьте свой отзыв (0)
 



Текст данной публикации размещен пользователем admin: Чистов Дмитрий Владимирович

Для навигации по текстам, относящимся к данной теме используйте оглавление, представленное в левом поле.

Обсудить текст публикации "Сторож! Сколько ночи?" можно " на форуме данной публикации. В данный момент отзывов - 0.

Для обсуждения темы "Повести" можно " на форуме этой темы. В данный момент отзывов - 0.