Рассказы

Автор: Ферзь Агния

Приговор невинным

Просмотров: 1279

Вы 1280-й посетитель этой странички
Страничка была создана (обновлена): 2009-04-17 10:51:25



Приговор невинным



Автор: Ферзь Агния



Личный Освенцим


Сидя в тихой московской квартирке и провожая осенним вечером солнце, что мы можем рассказать о предстоящем рассвете? Конечно не все, но многое. По крайней мере, я знаю точно, что если не станут навязчиво одолевать разного рода мысли, то в ближайшие минут двадцать обязательно усну. Я знаю, что утром ровно в 7:55 очередной вкрадчивой песенкой, установленной сигналом на будильнике, будет предпринята первая и безуспешная попытка поднять меня с постели. Проявляя настойчивость, с третьего раза, в 8:05 ей удастся, наконец, это сделать. Я так же могу гарантировать, то, что, приведя себя в порядок, приступлю к приготовлению завтрака, который будет состоять из чашки зеленого чая с жасмином, и, допустим, яичницы с ветчиной. Ровно в девять пятнадцать я выйду из квартиры, а уже в девять пятьдесят займу свое рабочее место.

Так было вчера, так будет завтра.


Сегодняшнее пробуждение навязчиво - промозгло врезается в слои сновидений. Открыв глаза, в смятении силюсь понять происходящее: я в длинном белом платье лежу почему-то посреди редких деревьев. Прямо на земле лежу. Может быть это и есть… Слева хрустнула ветка. Я испуганно поворачиваю голову и вижу неспешно приближающиеся высокие мужские сапоги, оканчивающиеся вправленными в них галифе.

- Was machst du hir?

Что здесь делаю? Чудесный вопрос, сама с удовольствием выслушала бы объяснения.

- Stehe auf! Schnell!

Сапоги останавливаются напротив моего лица, я поднимаю глаза, в надежде рассмотреть человека полностью, но передо мной возникает дуло автомата. Подавляющей мощью оно перекрывает всяческие посторонние очертания.

Кажется, поступление воздуха в мои легкие тоже теперь перекрыто.

Автоматически.


Я не настолько решителен, чтобы покончить с собой, но смысла жить больше не нахожу.

Сегодня в одночасье рухнуло все, что собиралось мною по крупицам, в течение долгих лет жизни.

Хочется упасть на землю, зарыться и криком избавиться от мучения. Диким, нечеловеческим криком, чтобы птицы пооставляли родные гнезда, чтобы все живое в округе вздрогнуло и перевернулось.

Не понимаю. Силюсь понять, вспомнить что-нибудь настораживающее, хоть одну деталь, выбивающуюся из общей картины, но нет… Ни одной зацепки. И в этот раз я ни за что не заподозрил бы предательства, тем более таких масштабов… Да еще сегодня днем, я рассмеялся бы в лицо любому, кто одурманенный дерзостью, посмел бы только попытаться намекнуть на…

Я не могу в это верить! Пожалуйста. Не могу, не хочу… Пусть все исчезнет. Растворится. Рассыплется.

Друг. Подумать только, мой лучший друг, мой Кирилл. Когда столько всего вместе пережито. Я никому так не доверял. Да что там? С детства же, с детства нас даже родители шутя, близнецами называли.

Настя. Настя, Настенька! За что ты так со мной? Разве хоть раз посмел я тебя обидеть? Чем же мог так перед тобой провиниться, что ты… Разлюбила меня? Почему? Почему скрыла, почему по честному не объяснилась? Зачем? Зачем так?.. Так.

Так!

Все, надо успокоиться. Немедленно успокоиться.

Постараться вспомнить, попытайся проанализировать.

Разве поддаются безумства анализу?

Восемь часов вечера. Пятница. Мои друзья, собравшись теплой компанией, ужинают на веранде дачного дома. Во главе стола сидит Кирилл, слева от него общается с подругами Настя. Я прихожу последним, поэтому место выбирать не приходится, какое осталось свободным, то и занимаю.


Первое самостоятельное решение я приняла в семь лет, и надо сказать, до сих пор так и не разобралась, для чего на вопрос гимназисткой учительницы «Кто из вас хочет учить немецкий?», сгорая от нетерпения, подняла руку. Родители даже не пытались скрыть разочарования, когда вечером второго сентября я поставила их в известность перед фактом сделанного выбора.«Ну, теперь рассчитывай только на себя, у нас в семье с немецким никто помочь не сможет, разве что только дедушка, но ведь он так редко приезжает… Ах, Агния, ну почему, почему не английский, это же международный язык?»

Собственно говоря, именно из-за него, из-за дедушки моего Павла Александровича и возникло-то желание изучения, казалось бы, столь малопривлекательного языка. Невероятно красочны были впечатления, охватившие после прочтения дедушкой басен Крылова вначале на немецком, а затем на французском языках. Не стану скрывать, на французском басня была более мелодичной и приятной слуху. Да ну и что, главное только чтобы не английский. А французский еще успею, в пятом классе ведь второй язык.

Но наивным планам не суждено было осуществиться – в тот год, когда мне исполнилось одиннадцать, семье пришлось переехать. После продолжительно поиска родителям все-таки удалось найти в незнакомом районе единственную общеобразовательную школу, где мне можно было продолжить изучать немецкий.

Новая школа была отвратительной. Одноклассники сразу возненавидели меня, поначалу тихо, однако сразу после того, как в новогодней постановке школьным театром «Щелкунчика», по окончанию прослушивания мне досталась роль Мари, ненависть девчонок перестала быть тайной. Ну а ребята, как палачи, только и ждали приказа о давноспланированной расправе. Моими вещами теперь ежедневно протирался грязный пол коридора, мой портфель неоднократно вылетал из распахнутого окна третьего этажа на улицу. На меня рисовались карикатуры, распространяющиеся по школе со скоростью эпидемии гриппа. Но, не смотря на все это, учителя меня любили, может просто за то, что контрольные по истории, математике и литературе вновь и вновь списывались всем классом именно у меня. Однако даже доброе отношение педагогов не способно было вернуть былого душевного спокойствия.

Каждый день, возвращаясь домой, украдкой плакала и корила себя за роковой выбор несуразного детства. «Могла бы пойти сейчас куда угодно, с английским-то, а теперь сиди тут, гонимая шайкой озлобленных гиен».

Страшно завидовала младшему брату, который учился теперь в школе при ГИТИСе. Сестре завидовать так просто было сокрушительно – она в академию хореографии при Большом театре поступила.

Какой-то внутренний голос утешал: «Узнаешь еще, для чего тебе немецкий, знания бесполезными не бывают», говорил он мне.

И почему вспомнила об этом непримечательном эпизоде жизни именно сейчас? Сейчас, ссутулившись и дрожа всем телом, опережая возможную гибель на несколько шагов, идя под прицелом фашиста?

Всяческие надежды на удачно-спланированный розыгрыш сами собой рассеялись, уступив свободное пространство сгустившемуся запаху жареного мяса и жженых волос.

Сердце колотится так, что подступившая внезапно дурнота ощущается чем-то незначительно-мелким. Озираюсь исподлобья по сторонам. Внимание привлекает мост, а точнее столпившиеся на нем люди. Несколько мужчин, одетых в точности такую же военную форму, как и этот… у меня за спиной. Все с непокрытыми головами, только один криво нахлобучил фуражку. Или кепку? Не знаю, отсюда сложно различить, но человек в фуражке, примечателен еще и тем, что в руках у него самый настоящий аккордеон. И штаны, не как у всех, не галифе. Обычные штаны, какие и сейчас носят.

Женщин больше чем мужчин, они так же одинаково одеты, все как на подбор в юбках до колена и в жакетах прилегающих цвета хаки, из-под которых аккуратные белые воротнички, да манжеты выглядывают.

Люди на мосту выстраиваются в ряд и замирают. Хочется остановиться, но, думая о последствиях, лишь незначительно замедляю шаг. Вглядываюсь. Кажется они… Да, так и есть… Они позируют человеку напротив… Фотографу.

Это обстоятельство вселяет робкую надежду.

Может все не так, как показалось. Может мое нездоровое воображение как всегда напридумывало тут Бог знает чего, а на самом-то деле…

Как по команде толпа оживает, начинает двигаться, а затем и петь под аккордеон. Ветер рассеивает звуки, слов разобрать невозможно… Ясно только - поют на-немецком, что, в общем-то, не удивительно уже теперь. Поют слаженно, гармонично, как единое целое, как в хоре церковном.

Может быть, и нет тут никаких газовых камер, нет никаких узников?

Немного осмелев, останавливаюсь и оборачиваюсь очень медленно. Смотрю в хладнокровное лицо немца. Сейчас ведь пристрелит. Не дрогнет.

- Enschuldigen, Sie bitte, - максимально вежливо с отточенным дедушкой берлинским произношением начинаю я, - Konnen sie mir…

В этот момент где-то вдалеке слышится собачий лай.

Пронзительный женский крик.

Пулеметная очередь, крик обрывается.

Лай не смолкает.

Голова кружится. Да ну и ладно, пусть кружится. Как во сне отворачиваюсь, рассеянно, ступаю босыми ногами по дороге, больше не пытаясь свернуть.


Ужин проистекает в легкой и беззаботной болтовне. Атмосфера напоминает сцену для постановки Чеховских пьес. Как там у классика?.. «Что может быть скучнее, этой милой деревенской скуки»? Или по-другому? Да, скорее всего, не могу вспомнить точно, может быть…

- Олежек, - обращается ко мне Настя, - ты сейчас с нами или где-то еще?

- А? – я вздрагиваю, роняя от неожиданности на пол ложку. Все тут же замолкают, повернув головы в мою сторону, - да… С вами, с вами конечно, - смутившись краснею.

Настя кокетливо и многозначительно улыбается в ответ, затем демонстративно возобновляет беседу с подругами.

Наверное, сердится на меня за внешнее безразличие. Но нет… Она для меня все, я люблю ее, теряя трезвый рассудок и здоровый сон. Мой омут. Она знает об этом, конечно же, но женской натуре необходимы постоянные подтверждения чувств. Да и нам, мужчинам, такие подтверждения, по правде говоря, тоже нужны, просто мы стараемся…

Делаю глоток чая. Крепкий какой. Аж передернуло. Проглотил, а горечь осталась, что бы такое съесть поскорее? Оказавшийся неподалеку сливочный торт, вот оно Соломоново решение. Ах, да, если бы все в этом мире было так просто – ложка-то моя где-то на полу теперь покоится. Нормальный человек, скорее всего, попросил бы новый прибор, но уж очень не хочется вносить очередную долю суеты в эту пригородную размеренность. Что тут скажешь? Была, не была, как говорится.

Убедившись, что больше никто пристально меня не изучает, плавно сползаю по стулу. Чувствую себя мальчишкой, веселящимся от предвкушения очередной шалости. Ложку нахожу сразу и уже собираюсь вынырнуть обратно, но внимание привлекает непонятное движение под столом.

Тонкая щиколотка… Красные туфли, мною подаренные… Бордовый подол атласного платья, задранный почти до бедер. Сладострастная мужская рука.

Что происходит, черт возьми?! Настя, врежь ему по морде, он… врежь прямо сейчас, или… конечно я сам должен!..

Выпрямляюсь и, обезумев, вижу, что возлюбленная моя, как ни в чем не бывало, внимательно слушает своих собеседниц, понимающе кивая.

Кирилл сосредоточенно поглощает сливочный торт.


Дом, в который привели, наверное, и есть барак… Десятки пленных кругом. Новички.

Пробовала украдкой рассматривать их тревожные, но уже обреченные, ко всему готовые лица и не заметила, даже, как слезы обожгли глаза.

Опустив голову, смотрю прямо, на земляной пол, жадно проглатывающий попадающую на него влагу. Сквозь множество звуков отчетливо различаю один, очень меня взволновавший – кашель. Надо предупредить человека, чтобы потише, поосторожнее… Больным отсюда только один выход… через трубу. Пытаюсь поверх голов отыскать среди прочих так не вовремя захворавшего. В этот момент немец, сидящий за столом, выкрикивает громко: «Шваб».

Шваб?

Этого не может быть.

Фамилия очень редкая. С замиранием сердца жду, чтобы кто-нибудь откликнулся. Тишина.

Тогда неуверенно подхожу к столу, он накрыт красной тканью. Останавливаюсь.

- Enschuldigen… Haben Sie «Schwab» gesagt? – робко спрашиваю я.

- Ja, - отвечает немец, окинув меня оценивающим взглядом и сверившись со списком,- Elizaveta.

Хочу возразить, собираюсь уже гордо произнести свое архаичное имя, но вовремя одумываясь, сдержанно киваю.

- Richtig. Elizaweta. Das bin ich.

Две немки переглянувшись, берут меня за запястье левой руки.
Отвожу взгляд, не желая наблюдать за тем, как женщины с деланным безразличием накалывают мне ниже локтя порядковый номер. Силой самовнушения, стараюсь не замечать физической боли. Кисти рук тем временем непроизвольно сжимаются в кулаки.

Я думаю о Лизе Шваб… О моей благородной и давно покойной уже прабабушке.


Долго думаю, как себя повести. Нельзя делать то, что больше всего хочется, нельзя на глазах у всех дать вырваться эмоциям, потерять контроль.

Молча ушел. Даже внимания никто не обратил.

Дорога до дома припоминается мне смутно. Отчетливы только не на минуту не смолкающие в голове фразы из Чеховской «Чайки».

«…Даже звук ее шагов прекрасен… Волшебница, мечта моя…»,

«…И сколько любви: о, колдовское озеро…»,

«…Дело в том, что Константин Гаврилович застрелился...»


Отныне не будет никакой разницы: Елизавета или Агния. Теперь я 53857й.


Попытка уснуть ни к чему дельному так и не привела. Да как тут уснешь, в тревогах этих разрушающих? Еще хорошо, что завтра суббота. А впрочем, пусть бы и понедельник был, все равно…

Поставил чайник, включил компьютер. Ради интереса ввел в поисковой системе лишь два слова: «Предсмертное письмо», попал по одной из ссылок на мрачноватую весьма запись.

«Скажи, сильно ли я постарела?

Не отвечай. Знаю.

Понимаю, по твоим испуганным глазам, в коих отражается белоснежное облако над моей макушкой.

Седина. Считается, что она символизирует мудрость и благородство, но это все не в моем случае. Не когда тебе вот-вот должно было исполниться двадцать.

Я постарела, пока ждала тебя. Ждала с тех самых пор, как осознала, наконец, безысходность своего положения. Именно тогда, откуда-то из глубины, из недр разразившись грохотом, вырвалась на поверхность смелая мысль о твоем существовании.

Мысль сильнее всяких слов и действий, вот она и спасала меня, облегчая тяжбы драматичной повседневности.

Я стала терпеливей. Я ждала.

Ждала.

Ждала...

Но однажды поняла, насколько все наивно и напрасно, поняла, что ты не числишься в списках ныне живущих. «Умер твой сероглазый король».
А потом, как будто случайно настигла меня книга. С первых страниц ощутила что-то проникновенно-родное и значимое, продолжила чтение и уже не на секунду не сомневалась – это не просто книга, она твоя. ТВОЯ.

Не могла и предположить никогда, что можно на немецком языке так изысканно, так виртуозно изъясняться. Не могла предположить, что кто-то еще мог быть настолько отчужденным. Настолько одиноко и нездорово грезить.

Думаем мы конечно по-разному. Ты более утонченно. А вот шутим одинаково самоиронично.

Читала не отрываясь, поглощаемая иной реальностью, иногда улыбалась, иногда хохотала, вызывая недоумение случайных утренних попутчиков.

А иногда плакала, от того, что…От того, что ты был. Был, когда меня не было.
Они спросят, «как это?». Не могу объяснить. Они видели «всего лишь», а у меня времени осталось… Минуты. Считанные.

Ты умер в сорок один год. Умер до моего рождения. Потому что искал и не смог найти».

Это публикация из виртуального дневника с пустым детским названием «Пшеничная макушка». Сколько самомнения… Да что она смыслит в жизни эта Пшеничная макушка?! Ничего. Может поэтому дневник на этой записи и обрывается?

Странное впечатление. Двойственное. Чужие эмоции от своих переживаний отвлекают, конечно, но лишь на такой ничтожный промежуток времени.

Становлюсь нервным.

Вода в чайнике уже, наверное, остыла.

Пойду все-таки лягу.

10

За спиной снова раздается кашель. Совсем близко, в этот раз различимо даже сбивчивое дыхание после очередного приступа удушья.
Почему, почему мне вдруг снова стало не спокойно? Что еще может случиться такого, на фоне уже произошедшего? Ничего, пожалуй. Совсем ничего.

Решившись, наконец, оборачиваюсь.

Поначалу перед глазами появляется измождено-сосредоточенное мужское лицо, которое от охватившей меня внезапно слабости в следующую секунду становится мутным.

Земляной пол не уходит, нет куда там? Он просто уносится из-под ног.

Нет больше опоры, тело сводит судорогой.

Только не обморок! Нет, не сейчас…

Закрыв глаза, заставляю себя несколько раз вдохнуть, восстановить привычный ритм сердцебиения.

Не надо, не надо мне сейчас никуда падать.

И словно бы в подтверждение внутренней команды, крепко поддерживая за плечи, обхватывают чьи-то руки. Чьи-то?

-Всегда понимал, что мое присутствие не способно ни в ком вызвать радости… Очень сожалею, что напугал вас.

Голос. Тихий и добрый. Осторожно открываю глаза, опасаясь спугнуть, словно видение, вновь возникшего передо мной друга. То есть он-то на самом деле даже не знает, что все эти годы был моим единственным другом.

-Не говорите так! Я не испугалась, наоборот… даже не надеялась, когда-нибудь вас увидеть, тем более…

Вмиг пересохшее горло не дает потоку мыслей преобразоваться в слова.

11

Ближе к утру забылся абсурдным, безысходным сном.

В нем я был плохим адвокатом… Я был женщиной, безуспешно отстаивающей права какого-то шизофреничного паренька. Мало того, я был еще и… ну хорошо-хорошо, пусть «была». Я была влюблена в своего душевнобольного подзащитного, поэтому после того, как его все-таки приговорили к смерти, я, зарыдав, пуще прежнего принялась убеждать присяжных в невиновности теперь уже осужденного. Смешно, но моя истерика подействовала на кого-то из собравшихся и после продолжительных пререканий, мой возлюбленный был, наконец, отпущен, правда лишь до вечера.

Он догнал меня уже на улице, осыпая словами благодарности.

Тут и выяснилось, что парень этот на самом-то деле ни разу не сумасшедший. Шизиком он прикинулся, для того только, чтобы не выделяться из общей массы, чтобы его дерзкие идеи не так враждебно людьми воспринимались. Все бы ничего, ну а мне-то стыдно за любовь свою раскрытую! Я же не знал, что он все понимает.

Какая все-таки бредятина! И ведь даже с горя вчера не пил. Хотя стоило, наверное…

12

-Кафка! - доносится со стороны красного стола, - Кафка!

Я даже не сразу успеваю сообразить, кому адресован этот настойчивый призыв.

Господи! Он же еврей!

Сейчас все закончится.

13

Из одного издательства:

Франц Кафка – имя стоящее выше любых определений! Человек, создавший сюрреалистическую литературу. Писатель, без которого жанра абсурда в прозе не существовало бы. Гений, обладавший воображением, равного которому не было никогда и нет по сей день...

14

Неспешно отпустив руки, писатель отходит, продолжая смотреть мне в лицо.

В это время вместе со всеми женщинами надзиратели торопят меня выйти на улицу.

В агонии начинают метаться мысли, натыкаясь друг на друга, врезаясь в сознание, повышая температуру.

-Умоляю, Франц, останьтесь живы! – громко кричу вслед идущему на допрос.

За дерзкую эту выходку в следующее же мгновение получаю сильный удар по лицу. Не кулаком, нет… Так, пощечина мужская.

Хлещущая изо рта кровь попадает на белое платье, расползаясь по нему выразительными пятнами.



Об авторе:


Ферзь Агния
Логин: agape

Последнее посещение сайта: 27.4.2015 в 22 час.
Публикации на сайте (26)

Последняя прочитанная публикация: Тому, кого... (автор: agape)

Послать сообщение







Оставьте свой отзыв (0)
 



Текст данной публикации размещен пользователем admin: Чистов Дмитрий Владимирович

Для навигации по текстам, относящимся к данной теме используйте оглавление, представленное в левом поле.

Обсудить текст публикации "Приговор невинным" можно " на форуме данной публикации. В данный момент отзывов - 0.

Для обсуждения темы "Рассказы" можно " на форуме этой темы. В данный момент отзывов - 0.